Начало рассказа
Глава 4. Клетка
Прошёл месяц.
Люба ходила на работу, возвращалась домой, ела мамины ужины, ложилась спать. Просыпалась — и всё по новой. Дни слились в одну серую ленту, похожую на те шторы, что теперь лежали в шкафу.
Документы на развод пришли по почте. Люба расписалась где нужно, положила в конверт, отнесла на почту. Мать одобрительно кивнула: «Правильно, Любочка. Чем быстрее — тем лучше».
Генины вещи так и лежали в шкафу. Рубашки, свитера, тот самый галстук в горошек. Люба не трогала их. Мать тоже — пока.
— Любочка, надо бы разобрать шкаф, — сказала она как-то за завтраком. — Место занимает, а толку никакого.
— Потом, мам.
— Сколько можно «потом»? Уже месяц прошёл. Хочешь, я сама?
— Нет. Я сама. Потом.
Мать поджала губы, но промолчала. Маленькая победа — вторая за месяц. Первая была чашка.
На работе всё шло как обычно. Цифры, таблицы, отчёты. Люба любила свою работу — вернее, привыкла к ней. Двадцать лет в одной компании, из них пятнадцать — в должности старшего бухгалтера. Стабильно, предсказуемо, скучно.
— Люба, ты в порядке? — спросила Света из соседнего отдела, когда они столкнулись у кофемашины.
— Да, а что?
— Не знаю. Какая-то ты... тихая последнее время.
— Просто устала.
— Отпуск скоро?
— В июле.
— Ну, держись.
Света ушла со своим латте, а Люба осталась стоять с пустым стаканчиком. Не потому что забыла налить кофе — просто не хотелось. Ничего не хотелось.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от неизвестного номера: «Люба, это Рита. Сменила номер. Ты меня игноришь или что? Давай встретимся, я волнуюсь».
Люба перечитала сообщение. Рита. Месяц назад она стёрла её сообщение, так и не ответив. «Как-нибудь потом», — сказала тогда маме. Потом не наступило.
Она начала набирать ответ: «Привет, прости, закрутилась. Давай...»
Телефон зазвонил. Мама.
— Любочка, ты во сколько сегодня?
— Как обычно, в шесть.
— Хорошо. Я голубцы делаю. Твои любимые.
— Спасибо, мам.
— Ты там не задерживайся. А то остынут.
— Не задержусь.
Она повесила трубку. Посмотрела на недописанное сообщение Рите. Дописала: «...в субботу?»
Отправила.
Ответ пришёл через минуту: «Наконец-то!!! В 12 в «Кофемании» на Тверской? Или тебе ближе другое место?»
Люба улыбнулась — впервые за месяц. Рита всегда была такой: три восклицательных знака, куча вопросов, энергия через край.
«Давай в «Кофемании». В 12 ок».
«Жду!!! ❤️»
Люба убрала телефон и пошла к своему столу. Внутри шевельнулось что-то похожее на предвкушение. Или на страх. Она не была уверена.
Субботу пришлось выгрызать.
— Куда это ты собралась? — спросила мать, увидев, что Люба надевает пальто.
— К подруге. Я говорила.
— Не помню.
— Я говорила, мам. В среду.
Она не говорила. Не решилась.
— К какой подруге?
— К Рите.
Зинаида Павловна скрестила руки на груди.
— К этой разведёнке?
— Мам, пожалуйста. Мы просто попьём кофе.
— Кофе она может и здесь попить. Зачем куда-то тащиться?
— Потому что хочу выйти из дома.
— А со мной тебе плохо?
Люба застегнула пальто.
— Мам, я вернусь через пару часов. Ничего страшного не случится.
— Конечно, не случится. Я тут одна посижу, подожду. Как всегда.
— Ты не одна. У тебя телевизор, телефон, соседка Тамара. Позвони ей, попей чаю.
— Тамара мне не дочь.
Люба взяла сумку.
— Я пошла.
— Иди-иди. Развлекайся. Пока мать тут одна сидит, ты развлекаешься.
Люба закрыла за собой дверь. Сердце колотилось так, будто она совершила побег из тюрьмы.
В каком-то смысле — так и было.
Рита уже ждала за столиком у окна. Увидев Любу, вскочила, обняла крепко, пахнув чем-то цветочным и незнакомым.
— Господи, как я рада тебя видеть! Ты похудела. Осунулась. Что происходит?
— Долго рассказывать.
— У меня весь день свободен. Рассказывай.
Они заказали капучино — оба с корицей, как когда-то в универе. Люба начала говорить: про маму, про Гену, про развод, про шторы, про чашку, про голубцы каждый вечер. Слова сыпались сами — сорок минут без передышки.
Рита слушала молча, только иногда кивала. Когда Люба замолчала, прошло сорок минут. Кофе давно остыл.
— Люб, — сказала Рита осторожно. — Можно я скажу тебе кое-что? Только не обижайся.
— Говори.
— Это не нормально.
— Что именно?
— Всё. То, что твоя мать делает. Как она себя ведёт. Это называется... — Рита помедлила, подбирая слово. — Контроль. Манипуляция. Называй как хочешь.
— Она просто заботится.
— Люба, она выжила твоего мужа из дома. Она изолирует тебя от подруг. Она решает, что тебе есть, что носить, когда приходить домой. Тебе сорок два года, а ты отпрашиваешься на кофе, как подросток.
— Я не отпрашивалась.
— Ты сказала «выгрызать». Твоё слово, не моё.
Люба молчала.
— Я не говорю, что твоя мама плохой человек, — продолжила Рита. — Я уверена, она тебя любит. По-своему. Но эта любовь... она тебя душит. Ты сама не видишь?
— Вижу, — прошептала Люба.
Это вырвалось само. Она не планировала это говорить. Но сказала — и почувствовала странное облегчение.
— Вижу, — повторила она громче. — Вижу, но не знаю, что делать.
Рита накрыла её руку своей.
— Для начала — признать. Это уже много.
Они просидели в кафе три часа. Рита рассказала про свой развод — как муж контролировал каждый её шаг, как она годами думала, что это нормально, как однажды проснулась и поняла, что не помнит, кто она такая без него.
— Звучит знакомо? — спросила она.
— Слишком, — ответила Люба.
— Знаешь, что мне помогло? Психолог. Не сразу, не быстро, но помогло. Хочешь, дам контакт?
— Не знаю.
— Подумай. Это не обязательство, просто вариант.
Телефон завибрировал. Мама: «Ты где? Уже четыре часа. Обед давно остыл».
Люба посмотрела на экран. Потом на Риту.
— Мне пора.
— Вижу. — Рита кивнула на телефон. — Это она?
— Да.
— Люб, тебе сорок два. Ты взрослая женщина. Ты имеешь право сидеть с подругой сколько хочешь.
— Я знаю.
— Но ты всё равно побежишь домой.
Люба встала.
— Я... я позвоню тебе. На неделе.
— Правда позвонишь?
— Правда.
Они обнялись. Рита сунула ей в карман визитку.
— Психолог. Подумай.
Дома пахло остывшими голубцами и обидой.
Мать сидела в кресле, демонстративно глядя в телевизор. Звук был выключен.
— Привет, мам.
Молчание.
— Извини, что задержалась. Заболтались.
— Конечно, заболтались. С разведёнкой своей. Небось, учила тебя, как от матери избавиться.
— Мам, никто меня ничему не учил.
— Четыре часа. Четыре часа я тут сижу одна. Думала, случилось что.
— Я написала, что задержусь.
— Написала она. А позвонить — не судьба?
Люба сняла пальто.
— Мам, я устала. Давай не будем ссориться.
— Я не ссорюсь. Это ты ссоришься. Уходишь неизвестно куда, сидишь неизвестно с кем, а я тут волнуйся.
Люба пошла на кухню. Голубцы стояли на столе, накрытые полотенцем. Она подогрела тарелку в микроволновке, села есть.
Мать появилась в дверях.
— Вкусно?
— Да, мам. Спасибо.
— Три часа готовила. Мясо сама крутила.
— Вкусно, мам.
Зинаида Павловна села напротив.
— Ну и что она тебе рассказывала? Эта твоя Рита?
— Ничего особенного. Про работу, про жизнь.
— Про развод свой хвасталась, небось? Как хорошо без мужа?
Люба жевала голубец.
— Мам, Рита — моя подруга. Мы знакомы тридцать лет. Она не плохой человек.
— Я не говорю, что плохой. Просто... влияние у неё на тебя нехорошее.
— Какое влияние?
— Ну вот, например. До неё ты нормальная была. А после — пришла и молчишь. Думаешь о чём-то. Это всё она.
Люба отложила вилку.
— Мам, я думаю не потому, что Рита что-то сказала. Я думаю потому, что мне есть о чём думать. Муж ушёл, развод, жизнь меняется. Это нормально — думать.
— Ты не думать должна, а жить. Нормально жить. Со мной.
— Я и живу с тобой.
— Пока живёшь. А потом что? Познакомишься с кем-нибудь через Риту свою, убежишь, и снова я одна.
Люба посмотрела на мать.
— Мам, я никуда не убегаю.
— Пока не убегаешь.
Она встала, взяла тарелку в раковину. За окном темнело. Бежевые шторы отражались в стекле.
— Мам, — сказала Люба, не оборачиваясь. — Ты счастлива?
— Что?
— Счастлива. Вот прямо сейчас. Здесь, со мной.
Пауза.
— Что за глупый вопрос? Конечно, счастлива. Я рядом с дочерью, что ещё нужно?
Люба повернулась.
— А я — нет.
Слова повисли в воздухе. Мать смотрела на неё, не мигая.
— Что значит — нет?
— Я не счастлива, мам. Вот так. Просто — не счастлива.
— Это всё Рита. Наговорила тебе.
— Рита ничего не наговорила. Я сама. Сама чувствую. Или не чувствую — уже не знаю.
Зинаида Павловна встала, подошла к дочери.
— Любочка, ты просто устала. Стресс, развод, понятное дело. Но всё наладится. Мы вместе, это главное.
— Мам...
— Иди спать. Завтра воскресенье, отдохнёшь. И не думай ни о чём. Я рядом, я всегда рядом.
Она обняла Любу. Крепко, тесно. Как обнимают не чтобы утешить — чтобы удержать.
Люба стояла в этих объятиях и смотрела на бежевые шторы в окне. На своё отражение в стекле — расплывчатое, будто чужое.
И думала: «Ты её словами говоришь».
Риту она не цитировала. Но фраза всплыла сама.
Ночью Люба лежала без сна, крутила в руках визитку. «Марина Владимировна, психолог-консультант».
Позвонить? Не позвонить?
Мама услышит. Мама спросит. Мама скажет: «Зачем тебе психолог? Что люди подумают? Ты что, больная?»
Люба убрала визитку под подушку.
Завтра. Она решит завтра.
Или послезавтра.
Или никогда.