Фрагмент и целое

Фрагмент и целое

Теодор Адорно о Прусте

И вновь мы возвращаемся к Марселю Прусту — одному из самых талантливых, оригинальных и влиятельных писателей в истории. Как я уже отмечал, повлиял он не только на литераторов, но и на философов. Одним из них был Теодор Адорно, который видел в главном романе Пруста не только выдающееся литературное произведение, но и подтверждение собственных идей.

Философ не просто высоко ценил Пруста, но и призывал равняться на него современных немецких писателей. Любого, кто не пытался, подобно французскому автору, вскрыть знакомые, поверхностные отношения между людьми и добраться до самой сути вещей, он называл безнадёжно отставшим от времени.

Что касается идей Адорно, то здесь важно сказать пару слов об историческом контексте их появления. Исследователь был современником становления и краха фашистских режимов в Европе и пытался осмыслить это явление в том числе с философской точки зрения.

В основе тоталитарных режимов он видел диктат целого, который постулировал в своих трудах Гегель. «Целое есть неистинное», — объявил Адорно в работе Minima Moralia, бросая ему вызов.

В эссе «О Прусте» Адорно приводит естественно-научную метафору и пишет о том, что тот «занимался интеллектуальным расщеплением атома, пытаясь выявить мельчайшие элементы реальности и представить их в качестве силовых полей, в которых кристаллизуется энергия жизни». В его прозе отношение целого к деталям не напоминает отношение архитектурного плана к спецификациям. Писатель «взбунтовался против жестокой лжи подчиняющей формы, навязанной сверху».

Также Адорно сравнивает Пруста со средневековым мастером, который размещал орнамент в соборе таким образом, чтобы ни одна живая душа никогда не смогла его увидеть. Единство этого орнамента не предназначено для человеческого глаза — это «рассеянное единство», доступное только божественному наблюдателю. И поэтому, читая Пруста, нужно «останавливаться на конкретном, не пытаясь преждевременно охватить то, что не поддаётся раскрытию непосредственно, а лишь в тысяче граней».

Тем не менее, как отмечает Адорно, в мире, который запрещает говорить языком метафизики, дух Пруста был совершенно метафизичным. Смерть вымышленного писателя Бергота в романе сопровождается фразой: «Идею о том, что Бергот не был полностью и навечно мёртвым, можно назвать весьма вероятной».

Пруст таким образом сообщает, что моральная сила писателя принадлежит порядку, возвышающимся над природным. Подобный опыт передают великие произведения искусства: чувство того, что они не могут не быть истинными. Сам факт их наличия гарантирует существование другой, высшей реальности.

Другой абсолют, который выражается в романе Пруста, — детское стремление главного героя к счастью. Но это не просто тяга к сиюминутным радостям жизни, а к совершенному и бескомпромиссному счастью. И это стремление приводит его к жажде абсолютной истины, что неизбежно связано с болью и разочарованием.

Герой скорее принесёт в жертву совершенному счастью всю свою жизнь, чем примет хотя бы её малейшую часть без полного осуществления. И в этом, по мнению Адорно, заключается скрытый сюжет «В поисках потерянного времени». «Пруст — мученик счастья», — заключает Адорно.

Остаётся только добавить, что фрагментарность модернистской литературы не препятствует выражению истины или более высокой идеи. Но таким способом она не навязывается сверху, а собирается нами воедино самостоятельно — как прекрасный узор орнамента.

#ВА_Литература