В марте, когда солнце уже пригревало соломенные крыши Иловки и ближайшие пригорки, к Евграфу неожиданно пришла из Ольговки Нюра.
— А ты чего это пешком надумала? — удивился Мироныч, увидев свояченицу. — Страшновато, небось, по полю и мимо леса идти было?
— Да ничего, дошла, — отвечала Нюра, расстёгивая пуговицы плюшки* и разматывая пуховую шаль. — Белый день кругом, пугаться особо некого.
— Видать, нужда заставила, — Евграф пристально посмотрел на неё. — Раз пришла.
— Правда твоя, Евграф, нужда меня к вам привела.
— Что там у тебя стряслось?
— Уезжаю я.
— Куда? — удивлению Евграфа не было предела. — Неужто замуж собралась, посватал кто?
Нюра махнула рукой.
— Какое замужество? Мне, как и тебе седьмой десяток. И после того, как Ефим прямо из церкви сбежал от меня, опозорив на всю волость, ни одному мужику поверить больше не смогла.
Евграф помнил ту историю. Она была давней, но до сих пор жила в памяти жителей окрестных деревень. Ефим Свешников, который был женихом Нюры, в самый последний момент без объяснений сбежал прямо перед венцом, оставив её одну у алтаря. Этот позор лёг на неё тяжёлым бременем, и с тех пор она так и не вышла замуж.
— Тогда куда лыжи навострила?
— В город, сестра у меня там заболела. Лежачая стала, сама за собой ухаживать не может. Вчера письмо от её соседки получила.
Евграф присел на лавку, заскрипев старыми досками. Задумался, почесывая затылок.
— А как же хозяйство? Корова, куры? — спросил он, всё ещё не до конца понимая ситуацию.
— Корову, кур продала. По дешевке, конечно, но хоть какие-то деньги будут. А остальное, скарб что остаётся, забери к себе, чтобы не растащили. И за избой, по возможности, присмотри, наведывайся время от времени в Ольговку. Затем и пришла к тебе, через два дня уезжаю.
Евграф поднялся с лавки, подошел к окну и посмотрел на утопающую в весеннем солнце Иловку.
— Ладно, Нюра, — сказал он. — За избой присмотрю, вещи твои заберем, не переживай.
На следующий день он запряг Каурку и отправился в Ольговку. Дорогу ещё не развезло, поэтому можно было проехать на санях. Решено было, что, загрузив вещи, Нюра поедет вместе с ним в Иловку, а уж оттуда на следующий день в город. Они грузили нехитрый скарб на сани: старый сундук, мешки с домоткаными половиками, несколько икон с потемневшими ликами. Последним погрузили кросна, прялку и швейную машинку.
— Была бы рядом, обучила бы твоих девок рукодельничать, — вздохнула она. — Ну да ничего, может, кто из баб у вас в Иловке научит их.
Погрузив всё, Нюра стояла у порога своей избы, глаза её были влажными, но она старалась держаться. Всю свою жизнь она провела в этой деревне, в этом доме, и теперь покидала его, возможно, навсегда. Евграф подтянул подпруги на Каурке и повернулся к свояченице.
— Ну, всё, Нюра, поедем. Прощайся со своим домом.
Нюра кивнула, подошла к избе, прикоснулась рукой к бревенчатой стене. Закрыла глаза на мгновение, словно прощаясь с каждым уголком, с каждой трещинкой, с каждой занозой, которые помнили тепло её рук. Потом открыла глаза, вздохнула и села в сани рядом с Евграфом. Каурка тронулась с места, и сани медленно поползли по дороге, увозя Нюру навстречу неизвестности. Она смотрела вперёд, стараясь не оглядываться на избу, которая становилась всё меньше и меньше, пока не исчезла за поворотом дороги. Утром следующего дня Евграф отвёз её на станцию. Поезд, как назло, опаздывал. Они сидели в зале ожидания, молча. Нюра теребила платок, Евграф смотрел в окно на просыпающийся посёлок. Наконец, объявили о прибытии поезда. Он проводил её до вагона, помог занести сумки.
Прощаясь, она крепко обняла его, благодаря за помощь и поддержку.
— Иван твой скоро школу окончит, а там и девки подрастут. Надумают в городе учиться, мы с сестрой у себя их приветим. Ты же знаешь, Надя, как и я, одинокая. Муж и сын на фронте погибли. Так что ближе, чем вы, родни у нас нет.
Евграф молча кивнул, понимая важность предложения. Городская жизнь манила молодёжь, но без поддержки там было трудно. А тут родные люди приютят, помогут советом.
— Ладно, Нюра, там видно будет, — проговорил он. — Ты как в город доберёшься, дай знать. Письмецо черкани.
— Обязательно, — ответила она.
Поезд тронулся, Нюра махнула рукой из окна, и вскоре вагон скрылся из виду. Евграф вздохнул и направился к своей лошади. Вечером ему нужно было на дежурство. Теперь вместо Антипа с ним работала Фрося Угрюмова. Она напросилась у Гладкова сторожихой, ссылаясь на то, что по состоянию здоровья ни в поле, ни на ферме работать не может. На самом деле причина была другая. Она занималась торговлей. Вязала вещи, собирала в лесу грибы и ягоды, плюс своя огородина. Всё что было лишним в хозяйстве, тащила на базар в райцентр. Вот и нужно было ей для этого время. В свободный от дежурства день дома по хозяйству гоношится, ночь отсторожит, и утром на рынок, до следующего дежурства. А на ферму придёт, с вечера обойдёт всё, потом запрётся в сторожке и до утра носа из неё не кажет. Дома Евграф управился с делами, потом наказал вернувшемуся из школы Ивану и девкам, что нужно было сделать вечером по дому, и отправился на ферму. Там поговорил с заведующей, Валей Потаповой, она пожаловалась, что из тамбура стал пропадать фураж.
— Тащит кто-то, Мироныч, — говорила она. — Как Фроська дежурит, так обязательно замечу что пару вёдер отобрали.
— Думаешь, что она?
— Да нет, я же самая первая сюда прихожу, сам знаешь, вижу, что она домой с пустыми руками уходит. Кто-то другой тут орудует, дознаться бы кто? Я уже про это председателю говорила, обещал, что разберётся.
Евграф попрощался с Валентиной и пошёл обходить территорию. Луна освещала двор, все было тихо и спокойно. Он проверил замки, заглянул в коровник, убедился, что все животные на месте, и пошёл в сторожку. Зажёг керосиновую лампу и достал из кармана газету. Уходя на дежурство, захватил с собой свежий номер «Правды». В газете писали о том, что нужно ещё больше сплотиться вокруг партии для того, чтобы жизнь в стране наладилась. Но его заинтересовала статья, в которой рассказывалось о поимке бывшего полицая. Он прибавил в лампе огня, нацепил старые очки с перевязанной дужкой и стал читать. Читал он медленно, вникая в каждое слово. «Как же так получается, — думал он, — война давно закончилась, а их, этих полицаев, до сих пор вылавливают. Ведь жили же они где-то рядом, притворялись честными гражданами. А сколько горя они принесли людям, сколько жизней загубили». Вспомнил он и своего сына, который погиб на фронте, защищая Родину. Война забрала у него самое дорогое, правда, в утешение оставив внуков. Дочитав статью до конца, он отложил газету, взял со стола керосиновый фонарь и вышел на улицу. Ночь была тихая, лишь изредка доносилось мычание коров из коровника. Евграф направился по своему обычному маршруту, обходя скотный двор по периметру. Сделав круг, остановился и прислушался. Никаких подозрительных звуков не было. Замки везде были на месте, двери закрыты. Внезапно послышался какой-то шорох. Евграф насторожился, прислушался. Звук повторился, доносился он со стороны дальнего сарая, где в заборе была плохо заделанная дыра. Тихонько, стараясь ступать как можно бесшумнее, он пошёл туда.
Подойдя ближе, в лунном свете смог различить смутную фигуру, крадущуюся к сараям, где хранился фураж. Евграф притаился за углом, дожидаясь подходящего момента. Когда вор попытался открыть замок, резко выскочил из своего укрытия.
— А ну, стой! — крикнул он.
Вор от неожиданности вскрикнул и бросился наутек. В свете луны Евграф успел разглядеть его лицо — это был Митька Шмыга, местный парень из неблагополучной семьи. Евграф не стал его преследовать. Смысл? И так всё ясно. Он вернулся в сторожку, вздохнув. «Вот тебе и вор нашелся. Утром расскажу Валентине и председателю, пусть решают, что с ним делать». Евграф снова сел за газету, но чтение уже как-то не шло.
Утром, как и хотел, Евграф рассказал о ночном происшествии Валентине и Гладкову. Председатель нахмурился, выслушав рассказ Мироныча.
— Шмыга говоришь? Ну, это не новость. Семейка у них ещё та. Ладно, Евграф, спасибо за бдительность. Разберёмся.
Днем в Иловку приехал милиционер. Походил, поспрашивал, потом забрал Митьку в сельсовет.
— Деденька, я не себе, ей Богу, — размазывая по щекам слёзы грязным кулаком, говорил Митька.
— А кому? — спросил хмурый милиционер.
— Мужик один попросил.
— Какой ещё мужик?
— Не здешний, я его не знаю. Он пообещал, что хлеба даст, и денег, если я ему мешок фуража с фермы утащу.
— И ты согласился?
Митька закивал головой.
— А куда деваться, дяденька? Мамка с батей пьют. Жрать в доме почти нечего. А кроме меня ещё пятеро. Вот я и хотел подзаработать.
— Вместо того чтобы воровать, в колхоз иди, там зарабатывай, — сорвался на крик милиционер, — здоровый лоб вымахал, а ума ни на грош.
— И что теперь будет, вы меня посадите?
— Посадил бы, если бы успел стащить чего. Миронычу спасибо говори, что спугнул тебя, дурака, вовремя. Домой ступай и хорошенько подумай над тем, как жить дальше.
Парня отпустили. Неделю вместе со сторожами дежурила милиция. Но на ферме больше никто не появился.
--------------------------------------------------------------------
*Плюшка - женский жакет который носили женщины в селе в военное и послевоенное время.
(Продолжение следует)