Просто не было того, кто мог бы эту чашу принять, не расплескав.
Он наклонился к ней. Первый поцелуй вышел неловким, холодным от мороза, с привкусом снежинок, тающих на губах, но таким пронзительно нежным, что у Елены перехватило дыхание. В этом поцелуе не было страсти молодых любовников, сжигающей всё дотла. В нём было обещание. Обещание быть рядом, когда больно, когда страшно, когда бедность или болезнь. Обещание греть руки и чинить краны.
Вокруг начинался новый век, новое тысячелетие. Мир менялся. Но здесь, под старым клёном в заснеженном парке, рождалось что‑то вечное, не зависящее от курсов валют и смены правительств.
Они вернулись в общежитие раскрасневшиеся, счастливые. Людочка, тактичная душа, оставила записку, что ушла праздновать к кавалеру, предоставив комнату в их распоряжение.
Елена накрывала на стол: варёная картошка, посыпанная укропом; баночка шпрот — роскошь; солёные огурцы, которые передала мама Андрея; мандарины. Андрей возился с шампанским.
Бах! Пробка ударилась в потолок, оставив на побелке мокрое пятно. Пена хлынула через край бокалов. По телевизору куранты начали торжественный отсчёт.
— Двенадцать…
Они чокнулись; звон стекла потонул в криках с улицы. Город взорвался фейерверками.
Андрей поставил бокал на стол. Лицо стало серьёзным, даже немного торжественным. Он наклонился к Елене, глядя ей прямо в глаза.
— Я человек небогатый. У меня «Волга» старая, дача недостроенная и зарплата бюджетная. Золотых гор не обещаю. Но… я не хочу больше уходить от тебя по вечерам. Не хочу просыпаться один.
Он достал из кармана маленькую бархатную коробочку — потёртую, явно советскую.
— Это кольцо моей матери. Серебро, камень простой, бирюза. Она говорила, бирюза счастье приносит. Будь моей женой, Лена. Давай жить вместе. По‑людски жить.
И Лена смотрела на кольцо. Скромное, старомодное, но в сто раз дороже всех бриллиантов, которыми когда‑то пытались откупиться от её одиночества.
— А если… — голос её дрогнул, старый страх кольнул сердце. — Андрей, мне тридцать пять, у меня диагнозы…
— Если детей не будет. Ты ведь мужчина, тебе наследник нужен…
Андрей взял её руку и надел кольцо на палец. Оно пришлось впору, словно ждало её все эти годы.
— Наследники — это хорошо. Но мне не наследники нужны. Мне ты нужна. А дети, если бог даст, будут. Если нет — мы и так семью построим. Мы же врачи, Лена. Мы стольким людям помогаем, неужели себе счастье не выкроем?
Елена прижалась к его плечу, пахнущему морозом и табаком. Слёзы текли по щекам — тёплые, освобождающие слёзы радости.
— Я согласна, — прошептала она. — Я согласна, Андрей.
За окном в чёрном небе расцветали огни салюта, встречая двухтысячный год. А в маленькой комнате общежития, под мигание гирлянды, двое людей сидели обнявшись и понимали, что настоящая оттепель наступает не в природе, а в человеческом сердце. И никакая зима теперь им не страшна.
2001 год вступал в свои права уверенно, по‑хозяйски. Страна, пережившая лихорадку девяностых, медленно приходила в себя. На улицах становилось меньше ларьков и больше магазинов с яркими витринами. В руках у людей появлялись первые мобильные телефоны с зелёными экранами, а по радио всё чаще крутили песни о любви, а не о «тёмной романтике».
Для Елены и Андрея этот год стал временем тихого, почти оглушающего счастья. Они расписались скромно, в районном ЗАГСе, без белого платья и фаты — к чему маскарад двум взрослым людям, знающим цену жизни. Свадьбу отметили на даче у Андрея, которую всё лето достраивали вчетвером руками. Елена красила рамы, Андрей перестилал полы. В воздухе стоял запах свежей стружки, антоновки и дыма от шашлыка.
О детях они старались не говорить. Тема хоть и перестала быть запретной, оставалась тонким льдом. Елена смирилась. Ей было тридцать шесть; за плечами — груз хронических диагнозов и приговор «бесплодие неясного генеза». Она просто жила, наслаждаясь тем, что впервые за многие годы не нужно было притворяться, заслуживать любовь или соответствовать чьим‑то ожиданиям.
Осень пришла рано, с холодными дождями и пронзительным ветром. В одно утро, собираясь на дежурство, Елена почувствовала, как комната качнулась перед глазами. К горлу подступила дурнота. Она списала это на усталость и скачки атмосферного давления. Но дурнота вернулась на следующий день. И через день.
Появилась странная тяга ко сну. Она могла уснуть прямо над историей болезни.
Страх кольнул её холодной иглой. Елена была врачом и знала: в её возрасте такие симптомы чаще говорят не о чуде, а о беде. Ранний климакс, гормональный сбой или, не дай бог, онкология. Она тянула неделю, боясь признаться даже себе. Андрей замечал бледность, спрашивал, не заболела ли, но она отмахивалась: просто витаминов не хватает.
В конце концов Зинаида Ильинична, чей глаз был точнее любого рентгена, поймала её в коридоре.
— Астахова, ты чего зелёная ходишь? На тебе лица нет. А ну марш в смотровую!
— Зина, отстань, работы много!
— Я тебе дам «отстань»! — гаркнула акушерка так, что штукатурка посыпалась. — Быстро на кресло, или я Андрею пожалуюсь!
Елена подчинилась. Лежала, глядя в потолок, и сердце сжималось от ужаса. Сейчас Зина скажет. Сейчас прозвучит страшное слово «миома» или «киста».
Зинаида Ильинична осматривала молча, нахмурив густые брови. Потом отошла к умывальнику, долго мыла руки. Тишина звенела.
— Ну? — голос Елены сорвался на шёпот. — Что там, Зина? Опухоль?
Акушерка повернулась. Лицо её расплылось в широкой, совершенно хулиганской улыбке.
— Опухоль, Лена. Ага. С ручками и ножками. Недель десять уже твоей опухоли.
Елена села на кушетке, забыв прикрыться простынёй.
— Ты… ты шутишь? Зина, это не смешно. У меня бесплодие.
— Бесплодие у неё… Вставай, горе луковое. Пошли на УЗИ, будем твоё бесплодие считать.
У старенького аппарата УЗИ, с мерцающим монитором, Елена впервые в жизни легла под датчик как пациент, а не как врач. Врач‑узист, пожилой еврей Соломон Маркович, водил датчиком по животу и хмыкал.
— Таки да, Елена Викторовна. Вижу плодное яйцо. Одно… Нет, погодите.
Он прищурился, подкрутил контрастность.
— Поздравляю, коллега, двойня. Сердцебиение ритмичное, оба развиваются согласно сроку.
Елена смотрела на экран, где в серой зернистой муть пульсировали две крошечные светлые точки. Две жизни. Два сердца, забившихся в ней вопреки всем законам медицины.
Вопреки двенадцати годам пустоты. Вопреки чёрным нитям и проклятиям.
Слёзы брызнули из глаз — не ручьём, а водопадом. Она закрыла лицо руками и зарыдала в голос, пугая Соломона Марковича.
— Ну что вы, что вы, мамочка! — засуетился он. — Радоваться надо.
— Я радуюсь, — всхлипывала Елена. — Я так радуюсь, что сейчас умру.
Андрею она сказала вечером. Он пришёл со смены, уставший и пахнущий операционной и табаком. Елена накрыла ужин на кухне.
— Андрей… — она положила перед ним снимок УЗИ, маленький чёрно‑белый квадратик термобумаги.
Он взял его, долго смотрел, хмурясь, пытаясь переключить мозг с хирургии на акушерство. Потом рука дрогнула, он поднял глаза на жену. В них был такой страшный по силе отблеск надежды, что Елене захотелось обнять его и не отпускать.
— Это что… пациентки сложной? — хрипло спросил он.
— Моё, Андрей. Наше.
Чашка с чаем выпала из его рук. К счастью, была не полной и не разбилась — просто покатилась по столу, расплёскивая заварку. Андрей не обратил внимания. Он встал, подошёл к Елене, опустился на колени и уткнулся лицом ей в живот. Плечи большого, сильного мужчины, который каждый день резал живую плоть, спасая жизни, тряслись.
— Спасибо, — шептал он. — Спасибо, родная.
Беременность протекала на удивление легко, словно организм Елены, спавший столько лет, теперь работал за троих. Она ушла в декрет, вязала крошечные носочки, гуляла в парке, дыша морозным воздухом, и с детским удивлением наблюдала, как меняется её тело.
Роды начались в начале мая, когда город уже оделся в зелёную дымку, а в воздухе пахло клейкими тополиными почками. Андрей хотел присутствовать, но Елена не пустила.
— Ты хирург, ты будешь командовать и мешать, — строго сказала она. — Жди в коридоре.
— Я с ума сойду там…
— Не сойдёшь. Ты крепкий.
Всё прошло быстро. В четыре утра, когда солнце только коснулось крыш домов, мир огласил двойной крик — громкий, требовательный, возмущённый.
— Мальчик, три двести, — объявила акушерка. — И девочка, две девятьсот. Королевская двойня, Елена Викторовна. Снайперская точность.
Елена лежала на родовом столе — мокрая, обессиленная — и смотрела на два свёртка, которые положили ей на грудь. Сын — сморщенный, красный, воинственный. И дочь — поменьше, поспокойнее. Тёплые, тяжёлые комочки.
— Коля, — прошептала она, гладя сына по влажной головке. — И Надежда. Наденька.
Она назвала дочь не в честь кого‑то, а в честь того чувства, которое вело её все эти годы.
На выписку пришло пол‑больницы. Зинаида Ильинична командовала парадом, Андрей стоял с огромным букетом сирени — самой настоящей, живой, которую он где‑то раздобыл в начале мая. Глаза его сияли так, что затмевали весеннее солнце.
Когда суматоха улеглась и счастливые родители уже собирались садиться в машину Андрея (он всё‑таки купил подержанную иномарку, продав дачу — для детей нужно было надёжное авто), к крыльцу роддома подошла женщина. Елена узнала её не сразу.
Рада изменилась. Раздалась в бёдрах, стала степеннее, величественнее. Длинная цветастая юбка мела асфальт, на руках она держала смуглого годовалого малыша с глазами‑маслинами.
— Рада… — ахнула Елена, передавая конверт с сыном мужу.
— Здравствуй, Елена Викторовна. Здравствуй, золотая, — цыганка улыбнулась, и в этой улыбке снова мелькнуло древнее знание. — Услышала я, что радость у тебя. Пришла поздравить.
Андрей напрягся, чуть заслоняя собой семью. Но Елена положила руку ему на предплечье.
— Всё хорошо, Андрей. Это моя… крестница, можно сказать.
Рада подошла ближе. Взглянула на свёртки в руках родителей, кивнула своим мыслям.
— Сбылось, — просто сказала она. — Я же говорила: развяжешь узел чёрный — завяжет Бог узел жизни. Вот они, твои узелки. Крепкие, навек завязанные.
Она достала из широкого кармана свёрток.
— Возьми, доктор. Сама вязала. Шерсть овечья, чистая, заговорённая на здоровье.
Елена развернула бумагу. Внутри лежали две пары крошечных вязаных пинеток — белых, пушистых, с красными ленточками.
— Спасибо, Рада, — голос Елены дрогнул. — Как ты живёшь?
— Хорошо живу. Сын растёт, муж вернулся, уважает. Ты мне тогда не только жизнь спасла — ты мне судьбу выправила.
— Добро, оно ведь круглое, доктор, как колесо. Укатилось — и вернулось, — сказала Рада.
Она поклонилась низко, с достоинством, развернулась и пошла по аллее, шурша юбками. Малыш на её руках обернулся и помахал пухлой ручкой. Елена смотрела ей вслед.
— Кто это была? — спросил Андрей, укачивая сына.
— Это судьба, Андрей. Просто судьба, которая иногда приходит в приёмный покой в рваных колготках.
Вечером, когда дети наконец уснули в своих кроватках, а дом наполнился тишиной, Елена подошла к окну. Третий этаж, вид на тихий двор. За окном цвела сирень, наполняя комнату сладким ароматом — тем самым, из её юности, который когда‑то был запахом несбывшихся надежд, а теперь стал запахом реальности.
Андрей подошёл сзади и обнял её за плечи; его руки были тёплыми и надёжными.
— О чём думаешь? — тихо спросил он.
— Думаю о том, как странно устроена жизнь, — ответила Елена, прижимаясь спиной к его груди. — Мы так боимся потерять то, что имеем, держимся за старые вещи, за привычных людей, за мёртвые отношения. Боимся развязать узлы, потому что думаем, что всё развалится. А на самом деле иногда нужно, чтобы всё развалилось, чтобы на пепелище выросли цветы.
Она посмотрела на кроватки, где спали Коля и Надя — её двойное счастье, её выстраданная награда.
— Знаешь, Андрей, я благодарна Вадиму. И той чёрной нитке благодарна, и той боли. Если бы не они, я бы не нашла тебя. И их бы не было.
— Всё правильно, — Андрей поцеловал её в макушку. — Шрамы заживают, Лена, а любовь остаётся.
За окном загорались первые звёзды, освещая путь в новую жизнь. Сложную, шумную, бессонную — но бесконечно счастливую.