Возвращение в Стамбул напоминало пробуждение после тяжёлого наркоза: сознание уже вернулось, но тело оставалось чужим, ватным, непослушным.
Кортеж Зиягилей разрезал пелену моросящего дождя, въезжая в городские артерии. Свинцовые воды Босфора сегодня сливались с низким небом, стирая горизонт.
Величественные минареты мечетей, обычно пронзающие синеву, сейчас казались размытыми акварельными набросками на мокрой бумаге, готовыми вот-вот раствориться в сырости.
Бихтер прижалась лбом к холодному стеклу. Знакомые улицы, яркие витрины, спешащие под зонтами прохожие, всё это превратилось в декорации чужого фильма. Жизнь за окном бурлила, но для пассажиров чёрного «Мерседеса» сценарий уже был написан, и финал в нём предполагался трагический.
С каждым километром, приближающим их к району Бебек, воздух в салоне становился гуще, тяжелее, приобретая приторный привкус неизбежности.
Сидящий рядом Аднан не умолкал ни на минуту. Телефон в его руке казался продолжением кисти. Распоряжения, шутки с партнёрами, назначение встреч, голос господина Зиягиля звучал уверенно, по-хозяйски.
Он возвращался в свою стихию. Ссылка на ферму была лишь экспериментом, полигоном для испытания воли. Теперь же экспериментатор вёз полученные результаты обратно в лабораторию.
— Мы почти на месте, — произнёс он, блокируя экран смартфона.
Ответа не последовало.
«На месте»? У Бихтер больше не было дома. Был лишь элитный изолятор. Просто теперь камера стала просторнее, а решётки позолоченными.
Массивные ворота ялы бесшумно разъехались, впуская хозяев. Особняк встретил их сиянием окон и безупречной зеленью газона. Внешне всё осталось прежним: те же белоснежные стены, те же античные колонны, тот же солоноватый запах моря, смешанный с ароматом цветущего жасмина. Но стоило переступить порог, как иллюзия рассыпалась.
В холле больше не пахло свежесрезанными лилиями. Воздух был стерильным, пропитанным озоном и едва уловимым запахом нагретого пластика. На стенах, там, где раньше красовались пейзажи османских мастеров, теперь матово поблёскивали панели. Датчики движения. Глазки камер. Лазерные сканеры.
Аднан превратил родовое гнездо в высокотехнологичный бункер.
— Добро пожаловать в новую эру, — мужчина широким жестом обвёл пространство, словно приглашая восхититься. — Я решил немного… модернизировать наш быт. Времена нынче неспокойные, бережёного Бог бережёт.
Он подошёл к панели управления у входной двери и приложил указательный палец к сенсору. Экран мигнул одобрительным изумрудным светом, издав мелодичную трель.
— Биометрия, — пояснил он с гордостью создателя. — Никаких старомодных ключей, которые так легко потерять или… украсть. Только уникальный код. Отпечаток пальца. И сетчатка глаза. Разумеется, моего глаза.
Внутри у Бихтер всё похолодело, словно она проглотила кусок льда.
— А мы? — голос прозвучал предательски тихо. — Как мы будем передвигаться? Входить в свои комнаты?
— Очень просто, дорогая, — губы мужа растянулись в улыбке, не коснувшейся глаз. — Я буду открывать вам. Или вы будете просить разрешения. Это удобно. Никаких тайн. Абсолютная, кристальная прозрачность отношений.
Нихаль, стоявшая под руку с Бехлюлем, восторженно захлопала в ладоши, звеня браслетами:
— Ой, папа! Это же как в шпионском кино! Джеймс Бонд! Так современно!
Бехлюль молчал. Его взгляд был прикован к мерцающей панели с таким ужасом, словно это была крышка его собственного гроба. Лицо молодого человека, ещё недавно пышущее здоровьем, казалось серым, осунувшимся, словно присыпанным пеплом. За несколько дней на ферме он постарел на десяток лет.
— Проходите, — скомандовал Аднан. — Ужин подадут через час. У вас есть время распаковать вещи, слуги займутся багажом. Кстати, Бехлюль. Зайди ко мне в кабинет. Прямо сейчас. Нам нужно обсудить твою новую должность. И… новый регламент жизни.
Бихтер поднялась на второй этаж. Ноги сами привели её не в супружескую спальню, а в ту комнату, которую Аднан выделил ей перед отъездом. Во флигеле больше не было нужды, «воспитательный процесс» завершился, началась фаза тотального контроля.
Теперь её место было в гостевом крыле, по соседству с покоями мадемуазель Дениз. Подальше от Нихаль. И бесконечно далеко от Бехлюля.
Дверь за спиной закрылась с мягким щелчком.
Комната встретила её равнодушием дорогого отеля. Интерьер был безупречен, но безлик. Ни одной личной вещи, ни одной фотографии в рамке, ни флакона любимых духов. Только необходимый минимум: широкая кровать, платяной шкаф, письменный стол.
И камера под потолком.
Маленький чёрный глазок смотрел на неё немигающим взглядом циклопа. Красный индикатор ритмично пульсировал, фиксируя каждое движение, каждый вздох.
Подойдя к окну, молодая женщина отдёрнула штору. Вместо привычного простора Босфора взгляд упёрся в глухую кирпичную кладку соседского особняка. Никакого моря и горизонта. Только камень.
Бихтер опустилась на край кровати. Перевязанная рука ныла, швы тянули кожу, напоминая о разбитом стекле. Но эта физическая боль была комариным укусом по сравнению с тем адом, что творился в душе. Мышеловка захлопнулась. И на этот раз пружина была слишком тугой.
Тихий стук в дверь нарушил тишину.
— Войдите, — бросила она, не поворачивая головы.
На пороге возникла Фирдевс-ханым. Мать выглядела уставшей, макияж был чуть ярче обычного, чтобы скрыть бледность, но боевой дух ещё теплился в её глазах. Она тут же принялась сканировать помещение, проверяя углы.
— Он совсем лишился рассудка, — прошептала госпожа, присаживаясь рядом с дочерью. — Ты видела? Датчики на каждом шагу. Не удивлюсь, если прослушка стоит даже в дамской комнате.
— Он боится, мама, — глухо отозвалась Бихтер. — Боится потерять контроль.
— Боится? — фыркнула Фирдевс, нервно теребя кольцо с бриллиантом. — Он наслаждается! Ты видела выражение его лица? Он упивается своей властью, как вампир кровью. Что мы будем делать, дочка? Счета заблокированы. Связи оборваны. Мы заложники в собственном доме.
— Мы будем ждать. Ждать ошибки.
— Ошибки? Аднан Зиягиль не ошибается.
— Все ошибаются, мама. Даже боги. Особенно когда начинают считать себя всемогущими.
Фирдевс покачала головой, и в этом жесте проскользнула старческая беспомощность. — Я не могу так жить. Я задыхаюсь в этих стенах. Мне нужно в город. В салон красоты, в ресторан, к людям! Куда угодно!
— Попроси разрешения, — горькая усмешка исказила красивые губы Бихтер. — Приложи палец к сканеру. Может быть, хозяин тебя выпустит. На поводке.
***
Ужин прошёл в звенящей от напряжения тишине. Слышен был только стук столового серебра о тонкий фарфор.
Аднан восседал во главе стола, подобно султану. Он ел с завидным аппетитом, нахваливая ягнёнка с баклажанами. Остальные лишь ковырялись в тарелках, не чувствуя вкуса еды.
Бехлюль пил. Он даже не пытался соблюдать приличия. Темно-рубиновое вино лилось в бокал снова и снова. Руки племянника дрожали, расплёскивая капли на крахмальную скатерть. Взгляд стал мутным, расфокусированным.
Нихаль отчаянно пыталась играть в счастливую семью. Она щебетала о том, как переделает детскую, какие шторы закажет из Италии, какой ковёр постелет у кроватки. Но голос её срывался на визг, а улыбка напоминала оскал манекена.
— Бехлюль, дорогой, тебе не кажется, что ты увлекаешься? — мягко, с отеческой заботой спросил Аднан, наблюдая, как рука родственника в третий раз тянется к бутылке.
— Мне нужно расслабиться, дядя, — пробормотал тот, язык слегка заплетался. — Тяжёлый день. Переезд…
— Расслабляться нужно спортом, — наставительно произнёс глава семьи. — Или трудом. Кстати, завтра ты выходишь в холдинг. Дел накопилось немало. Я хочу, чтобы ты лично курировал строительство нового торгового центра. С восьми утра до восьми вечера.
Бехлюль поднял тяжёлые веки. В его глазах плескалась ненависть. Чистая, концентрированная, чёрная.
— С восьми до восьми? А как же… семья?
— Семья — это святое, — кивнул Аднан, отрезая кусок мяса. — Но семья требует средств. Ты же хочешь обеспечить своего ребёнка? Свою любимую жену? Вот и работай.
Нихаль тут же накрыла ладонью мужа:
— Папа прав, милый! Ты должен строить карьеру. А я буду ждать тебя дома. Готовить ужин. Это так романтично!
Бехлюль резко отдёрнул руку, словно от ожога.
— Романтично, — буркнул он, глядя в бокал. — До смерти романтично.
После ужина обитатели ялы разошлись по своим норам. Аднан лично прошёлся по этажам, запирая переходы. Щелчки электронных замков разносились по коридорам, как выстрелы пистолета с глушителем.
Бихтер лежала в темноте, глядя в потолок. Камера мигала красным огоньком, словно подмигивая. Она знала: он смотрит. Или пересмотрит запись утром. Любое движение, любой жест — всё под колпаком.
Вдруг тишину коридора нарушил шорох. Кто-то шёл. Шаткой, неуверенной походкой, задевая плечами стены. Шаги замерли у её порога. Тяжёлое, сиплое дыхание. Затем скрежет. Кто-то царапал полированное дерево двери, как бродячий пёс, просящийся в тепло.
— Бихтер… — шёпот. Хриплый, пьяный, наполненный мольбой. — Бихтер… открой… Это я. Бехлюль. Я пришёл.
Молодая женщина вскочила с постели, сердце колотилось где-то в горле. Она подбежала к двери, прижалась к ней всем телом, чувствуя холод преграды.
— Бехлюль! Уходи! — зашипела она. — Тебя увидят! Камеры!
— Плевать… — донеслось из коридора. — Пусть видят. Я не могу… я не могу там… с ней… Бихтер, спаси меня. Я задыхаюсь.
В его голосе было столько боли, столько животного страха, что у неё перехватило дыхание. Хотелось рвануть ручку, впустить его, прижать к себе. Но ручка была мертва.
— Я не могу открыть, Бехлюль. У меня нет доступа. Только Аднан может открыть. Мы заперты.
— Он дьявол… — всхлипнул мужчина за дверью. — Он всё забрал. Я пустой, Бихтер. Выпотрошенный. Во мне ничего не осталось. Только ты. Ты единственное живое в этом склепе.
Бихтер закусила губу до крови, чтобы не зарыдать в голос. Слёзы текли по щекам горячими ручьями.
— Иди спать, любимый. Пожалуйста. Завтра… завтра мы что-нибудь придумаем.
— Ничего мы не придумаем, — ответил он с отчаянием обречённого. — Мы сдохнем здесь. В этой золотой клетке.
Послышался глухой удар. Он ударил кулаком в дверь. Потом звук сползающего тела. Бехлюль сидел на полу, привалившись спиной к её двери. Бихтер слышала, как он плачет — тихо, по-мужски скупо и страшно. И она ничего не могла сделать. Разделённые сантиметрами дерева, они были бесконечно далеки друг от друга.
Утро не принесло облегчения, лишь серый свет и головную боль. Бехлюль не вышел к завтраку. Нихаль спустилась одна, глаза её были красными и опухшими.
— Ему плохо, — сообщила она, старательно избегая взгляда отца. — Мигрень.
— Мигрень от виски, — холодно констатировал Аднан, намазывая джем на тост. — Я предупреждал. Ладно. Пусть отлежится сегодня. Но завтра в офис. Без отговорок.
После трапезы Бихтер поднялась. Проходя по коридору, она заметила приоткрытую дверь в бывшую спальню Аднана, которую теперь занимали молодожёны. Не удержавшись, она скользнула внутрь.
В комнате пахло застоявшимся перегаром и болезнью. Бехлюль лежал на широкой кровати, прямо в одежде. На прикроватной тумбочке сиротливо стояла пустая бутылка из-под «Чиваса» и оранжевая баночка с таблетками.
Бихтер, игнорируя риск быть замеченной камерами, подошла ближе. Взяла баночку. «Ксанакс». Сильнейший транквилизатор. Он глушил боль химией, смешивая её с алкоголем — коктейль для самоубийц.
Она смотрела на спящего. Рот приоткрыт, лицо серое, под глазами залегли глубокие тени. Где тот дерзкий красавец, который гонял на спорткарах, сводил с ума женщин и смеялся в лицо опасности? Перед ней лежал сломленный человек. Тряпка. Игрушка в руках дядюшки.
«Он не спасёт меня, — осознание пришло с ледяной ясностью, пронзив мозг, как игла. — Он даже себя спасти не может. Он слаб. Аднан уничтожил его быстрее, чем я думала».
Рука женщины дрогнула, возвращая баночку на место. Она едва коснулась пальцами его холодной ладони.
— Прощай, любимый, — одними губами прошептала Бихтер. — Прощай, мой герой. Ты умер для меня сегодня.
Выйдя из комнаты, она едва не налетела на Аднана. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и наблюдал. Улыбка на его лице была торжествующей, хищной.
— Заходила проведать больного?
— Да.
— И как наш страдалец?
— Спит.
— Пусть спит. Сон лучшее лекарство. От совести.
Он шагнул к ней, нарушая личное пространство. От него пахло дорогим одеколоном и властью.
— Ты ведь поняла, Бихтер?
— Что? — она подняла подбородок.
— Что ты одна. Он больше тебе не помощник. Не защитник. Не любовник. Он овощ. Я вырвал у него стержень. И тебя сломаю так же. Если будешь сопротивляться.
Бихтер подняла на него глаза. В них больше не плескался страх. Там застыл холод босфорских глубин.
— Я поняла, Аднан. Я всё поняла.
Вечером того же дня хозяин дома вызвал супругу в кабинет.
— Присаживайся.
На массивном дубовом столе лежала папка. Та самая. Тёмно-синяя. Символ её краха.
— Я решил, что пора навести порядок в документах, — произнёс Зиягиль, неторопливо раскрывая папку.
— Чтобы исключить любые… недоразумения в будущем.
Он извлёк первый лист, бумага сухо зашуршала.
— Справка о твоём бесплодии. Второй лист лёг сверху — документы об аборте. Нелегальном. Третий лист — заключение психиатра.
Бихтер нахмурилась, чувствуя, как пульс бьёт в виски.
— Психиатра? У меня не было…
— Теперь есть, — мягко перебил муж. — Датировано прошлым годом. Диагноз неутешительный: «Тяжёлая депрессия. Склонность к суициду. Истерическое расстройство личности». Подпись лучшего специалиста Стамбула. Моего хорошего друга.
Он пододвинул бумагу к ней.
— Почитай. Занимательное чтиво. Там сказано, что ты опасна для себя и окружающих. Что тебе необходим круглосуточный уход. И строгий контроль.
Буквы прыгали перед глазами Бихтер, складываясь в приговор.
— Это ложь.
— Это документ, — парировал Аднан тоном учителя, объясняющего урок нерадивой ученице. — Юридически заверенный. С этой бумагой я могу в любой момент отправить тебя на принудительное лечение. В закрытую клинику. В швейцарских Альпах. Или здесь, в глуши Анатолии. Где нет телефонов, нет интернета. Только белые мягкие стены и очень добрые санитары.
Он забрал листок обратно, аккуратно вернув его в папку.
— Но я не хочу этого делать. Я люблю тебя, Бихтер. Я хочу, чтобы ты была здесь. Со мной. Воспитывала наших будущих внуков. Радовала мой взор. Выбор за тобой. Либо ты идеальная жена: послушная, тихая, удобная. Либо ты пациентка номер 405. Третьего не дано.
Молодая женщина молчала. Она смотрела на синий картон папки. В ней была заперта её жизнь. Её репутация, свобода. Всё это теперь принадлежало этому человеку с мягким голосом и стальной хваткой.
— Я буду идеальной, — наконец произнесла она. Голос звучал ровно, безжизненно. — Я обещаю.
— Я верю, — удовлетворённо кивнул Аднан. — Ты умная женщина, дочь своей матери. Ты умеешь делать правильный выбор.
Он встал, давая понять, что аудиенция окончена.
— А теперь иди. У меня ещё есть работа. И да… Запри дверь в свою комнату. На всякий случай. Вдруг у Бехлюля снова случится… приступ ностальгии.
Бихтер вышла в коридор. Стены особняка, казалось, сжимались, выкачивая воздух. Яла душила её, каждый вздох давался с боем. Войдя в свою комнату, она первым делом посмотрела на камеру. Улыбнулась ей — кривой, мёртвой улыбкой марионетки, у которой перерезали нити.
Подойдя к гардеробу, она распахнула дверцы, желая лишь одного, спрятаться в темноте. И замерла.
На вешалке, среди изумрудных и чёрных шелков её платьев, висело нечто чужеродное. Старое. Пахнущее едким нафталином и временем. Шелковая шаль. Вышитая золотыми нитями. Шаль Инжи, покойной первой жены Аднана.
Бихтер коснулась ткани дрожащими пальцами. Материя была ледяной, неприятной на ощупь. Этой вещи здесь не было утром. Кто-то намеренно повесил её сюда. Чтобы напугать. Чтобы свести с ума. Чтобы напомнить о месте, которое она занимает — место тени.
Аднан начал свою игру. Он не просто угрожал психушкой на словах. Он создавал реальность, в которой рассудок действительно мог дать трещину.
Резким движением Бихтер сорвала шаль с вешалки. Скомкала её в кулаках, чувствуя сопротивление грубой ткани. И с силой швырнула на пол.
— Нет, — прошептала она, и в голосе прорезались стальные нотки. — Ты меня не сломаешь. Я не Инжи. Я Бихтер Йореоглу. И я буду бороться. Даже если против меня весь мир.
Она подняла глаза на своё отражение в зеркале. Там стояла женщина, готовая убивать. Или умереть. Но не сдаться.
🤓 Благодарю за ваши ценные комментарии и поддержку. Они вдохновляют продолжать писать и развиваться.