Тряпка с трудом скользит по полированному боку серванта, оставляя за собой влажный след. В квартире моей свекрови, Галины Петровны, воздух всегда кажется спертым, словно законсервированным в банке с соленьями десятилетней давности.
Здесь пахнет не пылью, а старой бумагой, корвалолом и сладковатым ароматом увядающих гераней.
Я, Лена, с остервенением тру стекло, пытаясь избавиться от внутреннего напряжения.
Суббота — день обязательной повинности. Мой муж, Игорь, сейчас внизу, в гаражном кооперативе, делает вид, что помогает отцу перебирать старые покрышки. На самом деле он просто стоит рядом и держит фонарик, потому что в прошлый раз умудрился уронить домкрат себе на ногу.
— Леночка, не три так сильно, позолоту сотрешь! — доносится из кухни голос свекрови.
В её тоне столько яда, прикрытого сиропом, что у меня невольно сжимаются челюсти. Я отодвигаю тяжелую фарфоровую супницу, чтобы добраться до дальнего угла полки, и пальцы натыкаются на что-то мягкое. Бархат.
Тяжелый альбом бордового цвета, задвинутый за стопки накрахмаленных салфеток.
Он лежит так глубоко, словно его спрятали намеренно, забаррикадировали хрусталем, чтобы никто и никогда не нашел. Любопытство — опасная черта, но я всегда ищу ответы, даже там, где их лучше не находить. Раскрываю тяжелую обложку.
Страницы плотные, картонные, переложены шуршащей калькой, которая напоминает сухую кожу.
Галина Петровна на фоне ковра. Галина Петровна с огромным букетом гладиолусов. Галина Петровна... с моей мамой? Я замираю, не веря своим глазам.
Черно-белый снимок, датированный явно серединой восьмидесятых. Две молодые девушки стоят в обнимку возле какой-то доски почета. Моя мама — высокая, статная, с копной светлых кудрей, смеется так искренне, что я почти слышу её голос.
Галина Петровна рядом с ней выглядит напряженной струной.
Она ниже ростом, темноволосая, смотрит в камеру исподлобья, и её улыбка похожа на оскал. Но ужас вызывает не это. Лицо моей мамы жестоко, с маниакальным нажимом заштриховано красным фломастером.
Крест-накрест. Бумага в этом месте прорвана до дыр, словно тот, кто рисовал, хотел физически уничтожить человека на снимке.
От этих красных шрамов на черно-белом фото веет такой концентрированной ненавистью, что мне становится холодно. Дрожащими пальцами я вытаскиваю снимок из картонных уголков, боясь порвать ветхую бумагу.
На обороте, тем же идеальным почерком, которым она подписывает открытки на Новый год, выведено:
«Я никогда не прощу. Я отомщу её дочери».
Ниже дата: 15 августа 1985 года. И приписка, от которой кровь стынет в жилах: «Месть — это блюдо, которое я буду готовить всю жизнь, чтобы подать его к столу в самый неожиданный момент».
Альбом с глухим стуком падает на паркет.
Я стою, прижимая фото к груди, и чувствую, как рушится картина мира. Свекровь, которая три года учила меня вязать носки и называла «доченькой», планировала мою ликвидацию еще до моего зачатия?
— Лена? Что там у тебя грохнуло? — Голос Галины Петровны звучит уже в коридоре.
Тяжелые шаги, шуршание тапочек. Я судорожно пихаю фото в задний карман джинсов, а альбом ногой заталкиваю под диван — на место уже не успеть.
В дверях появляется она.
В руках половник, с которого капает что-то густое и бурое. Глаза цепкие, сканирующие, замечающие каждую деталь: мою бледность, дрожащие руки, сбившийся ковер.
— Ничего, Галина Петровна. Тряпку уронила, — вру я, и голос предательски срывается.
Она медленно переводит взгляд с моего лица на диван, под которым торчит уголок бордового переплета. Улыбка на её лице медленно гаснет, превращаясь в тонкую, злую линию.
— Тряпку, говоришь? — тихо произносит она. — Ну, пойдем обедать. Игорек вернулся. Устал, бедняжка. Я грибной суп сварила. По старинному рецепту.
Она разворачивается и уходит, а я чувствую себя мухой, которая только что влетела в самую середину паутины.
Я должна уйти. Прямо сейчас. Но ноги сами несут меня на кухню. Я должна понять, что значит эта надпись.
На кухне Игорь уже сидит за столом, развалившись на стуле. Ему тридцать лет, но выглядит он как переросток-школьник: рубашка выбилась из брюк, на лице выражение вечного ожидания чуда.
— Мам, ну скоро там? — ноет он, постукивая вилкой по клеенке. — Я есть хочу, у меня сахар падает!
— Сейчас, мой золотой, сейчас, — воркует Галина Петровна, разливая варево по тарелкам.
Запах грибов густой, тяжелый, с нотками сырой земли. Раньше он казался мне аппетитным, «деревенским». Теперь мне чудится в нем запах тлена. Она ставит тарелку передо мной с таким стуком, словно забивает гвоздь в крышку гроба.
— Кушай, Леночка. Сама в лесу собирала. Каждую поган... каждый грибочек проверяла.
Я смотрю в тарелку. Жирная пленка затягивает поверхность.
— Спасибо, я не голодна, — выдавливаю я, сжимая руки под столом так, что ногти впиваются в ладони.
— Ешь! — Её голос меняется мгновенно, как щелчок выключателя. Теперь это голос надзирателя. — Ты что, побрезговала угощением матери? Я старалась. Специально для тебя.
Игорь уже наворачивает суп, громко прихлебывая. Брызги летят на чистую скатерть, но свекровь смотрит на него с умилением, граничащим с фанатизмом.
— Вкусно, мам! — чавкает он. — Ленка, ты чего сидишь? Ешь, а то обидится. Ты же знаешь, у нее давление.
Я медленно достаю из кармана фотографию и кладу её на стол, прямо рядом с хлебницей. Лицом вверх. Перечеркнутым лицом моей матери.
— Галина Петровна, — тихо говорю я. — А за что вы так ненавидите мою маму?
Игорь перестает жевать. Бульон течет у него по подбородку. Он смотрит на фото тупым, непонимающим взглядом.
— Это кто? — спрашивает он с набитым ртом.
Свекровь замирает. Она не пугается, не бледнеет. Она медленно вытирает руки о фартук, и в её глазах загорается страшный, торжествующий огонь. Маски сброшены.
— Нашла всё-таки, — произносит она с удовлетворением. — Любопытная Варвара. Вся в мать. Та тоже нос совала куда не просят.
— Что вы хотите сделать? — Я чувствую, как страх уступает место холодной злости. — Отравить меня? Этими грибами?
Она смеется. Смех сухой, похожий на кашель вороны.
— Отравить? Как примитивно. Смерть — это избавление, милочка. А я хочу, чтобы ты страдала. Долго. Ежедневно. Чтобы ты выла от безысходности, как я выла в восемьдесят пятом!
Она опирается руками о стол и нависает надо мной.
— Твоя мать унизила меня. Она украла мою победу. Я должна была стать начальником цеха. Я была лучшей! А она... она подставила меня перед комиссией. Выставила истеричкой и дурой. Меня понизили. Я поклялась, что уничтожу её самое дорогое творение. Её дочь.
— И при чем тут я? — кричу я. — Я тогда даже не родилась!
— Вот именно! — Она торжествующе поднимает палец. — Я знала, что у Людки будет дочь. Я ждала. И я готовила свое оружие.
Она делает широкий жест рукой, указывая на Игоря, который в этот момент пытается выловить кусок мяса из тарелки руками.
— Посмотри на него, Лена. Внимательно посмотри.
Мой муж сидит, сгорбившись, с пятном на рубашке, и переводит растерянный взгляд с матери на меня.
— Мам, вы чего ругаетесь? — тянет он капризно. — Дайте компот!
— Вот она, моя месть, — шепчет Галина Петровна с гордостью скульптора, показывающего свое творение. — Я не просто родила сына. Я создала идеальный инструмент для разрушения жизни любой женщины.
Меня начинает мутить. Пазл складывается в чудовищную картину.
— Вы... вы специально сделали его таким? — шепчу я.
— Именно! — Она сияет. — Я воспитала его абсолютно, тотально беспомощным. Я подавляла в нем любой росток самостоятельности. Я внушила ему, что он — центр вселенной, а все женщины вокруг обязаны его обслуживать.
Она подходит к сыну и гладит его по голове, как любимую собаку.
— Он не знает, как оплатить счета. Он думает, что еда появляется в холодильнике сама. Он не способен принять ни одного решения без звонка мне или тебе. Я вырастила бытового паразита высшей пробы!
Я смотрю на Игоря. Все эти три года брака проносятся перед глазами. Его вечное «Лен, где мои носки?», «Лен, запиши меня к врачу», «Лен, реши проблему». Я думала, это просто инфантильность. Я думала, я спасаю его своей заботой.
А я просто попала в капкан.
— Я знала, что ты, как и твоя мать — перфекционистка с комплексом отличницы, — продолжает свекровь, наслаждаясь моим ужасом. — Тебе нужно кого-то спасать, о ком-то заботиться. Я подсунула тебе Игоря, как кукушка подкидывает яйцо. И ты клюнула!
— Я... я разведусь, — выдыхаю я.
— Не разведешься, — уверенно говорит она. — У тебя уже развилась созависимость. Ты жалеешь его. Ты думаешь: «Как же он без меня пропадет?». Ты будешь тащить этот чемодан без ручки до самой старости, проклиная всё на свете, старея раньше времени, превращаясь в нервную тетку. Это и есть моя сладкая месть Людмиле — видеть, как её дочь гробит свою жизнь на обслуживание моего «шедевра».
В кухне повисает звенящая тишина. Слышно только, как Игорь прихлебывает компот, который он сам себе налил, разлив половину на стол.
— Мам, а десерт будет? — спрашивает он, вытирая рот рукавом.
Это звучит как приговор.
В этот момент в моем кармане начинает вибрировать телефон. Резкий звук разрезает густую атмосферу отчаяния.
Я достаю трубку. На экране светится: «Мама».
Галина Петровна видит имя и презрительно кривит губы.
— Ответь. Пусть послушает, в каком дерьме оказалась её принцесса.
Я нажимаю на громкую связь.
— Алло? — голос у меня чужой, деревянный.
— Доча, привет! — голос мамы бодрый, энергичный, прорывается сквозь динамик как луч света. — Слушай, я тут перебирала архив. И нашла один прелюбопытнейший документ.
Галина Петровна фыркает и отворачивается к окну, всем видом показывая безразличие.
— Это расписка Галины Вороновой от августа восемьдесят пятого, — продолжает мама. — Помнишь, я тебе рассказывала, как мы с ней поспорили после того скандала?
Спина свекрови напрягается. Она медленно поворачивается к телефону.
— Какая еще расписка? — цедит она сквозь зубы.
— А, Галя, ты там? Отлично! — Мама смеется. — Да та самая. Где ты с пеной у рта доказывала, что воспитаешь настоящего «Принца», аристократа, который будет выше быта. А я сказала, что ты вырастишь просто беспомощного увальня.
— Я воспитала мужчину, которого должны обслуживать! — взвизгивает Галина Петровна. — Это и есть аристократизм!
— Нет, дорогая, — голос мамы становится жестким, как удар хлыста. — В условиях спора, который ты подписала своей рукой, четко прописаны критерии «Принца». Пункт первый: полная финансовая самостоятельность к тридцати годам. Пункт второй: умение вести хозяйство. Пункт третий: принятие ответственности за семью.
Игорь перестает пить компот и испуганно смотрит на телефон.
— Если же к тридцати годам объект воспитания не соответствует этим критериям, — чеканит мама, — то проигравшая сторона, то есть ты, Галина, передает победившей стороне, то есть мне, права собственности на дачный участок в поселке «Снегири». Вместе с домом и баней.
В кухне становится так тихо, что слышно, как жужжит муха, бьющаяся о стекло.
Галина Петровна бледнеет. Краска сходит с её лица лоскутами, оставляя серую, землистую кожу.
— Это... это была шутка... — сипит она. — Мы были пьяны... Срок давности...
— Расписка заверена нотариусом, Галя. Мы тогда пошли к твоему же знакомому, помнишь? Чтобы всё было честно. Срок действия — до тридцатилетия Игоря. Ему исполнилось тридцать вчера.
Мама делает паузу, наслаждаясь моментом.
— Я навела справки. Твой сын работает на полставки у отца, живет в квартире, купленной на твои деньги, и даже коммуналку сам оплатить не может. Ты проиграла, Галя. Твой «Принц» — обычный трутень. Дача теперь моя.
Галина Петровна хватается за сердце и оседает на стул. Её великий план мести обернулся против неё самой. Она так увлеклась созданием «орудия пытки» для меня, что забыла о цене, которую сама назначила за свой успех.
— Дача? — вдруг подает голос Игорь. — Мам, в смысле её дача? А где я буду с пацанами пиво пить?
— Заткнись! — рявкает на него Галина, но в её голосе уже нет силы. Только страх и отчаяние.
— Лена, собирай вещи, — командует мама. — Я вызвала тебе такси. И не вздумай жалеть этого великовозрастного ребенка. Галя хотела вернуть мне должок? Она его вернула. С процентами.
Я смотрю на мужа. На его обиженное лицо, на пятно от супа, на то, как он беспомощно теребит край скатерти.
Наваждение спадает.
Я вижу не мужчину, которого надо спасать. Я вижу проект. Неудачный, сломанный, чужой проект.
— Игорь, — говорю я спокойно. — Компот ты разлил. Вытри сам.
Я разворачиваюсь и выхожу из кухни. Сзади слышится звон разбитой посуды и истеричный крик свекрови. В коридоре я быстро надеваю кроссовки, хватаю сумку. Мне не нужно собирать вещи. Всё, что мне нужно — это свобода от этого дурдома.
Я выбегаю из подъезда, вдыхая холодный осенний воздух. Он кажется мне самым вкусным на свете. Такси уже ждет.
Я сажусь в машину, и телефон снова вибрирует. Сообщение от мамы. Я открываю его, ожидая увидеть смайлик или слова поддержки.
Но там только фото.
Это скан той самой расписки. Я увеличиваю изображение, пробегая глазами по строчкам. Да, всё верно: дача, баня, условия... Но в самом низу, мелким шрифтом, есть приписка, которую мама не озвучила по громкой связи.
«В случае проигрыша Галины Вороновой, проигравшая сторона обязуется не только передать имущество, но и признать, что её методы воспитания были преступными, публично, на собрании трудового коллектива завода, где мы работали».
Я опускаю телефон. Мама не просто забрала дачу. Она собирается уничтожить репутацию Галины окончательно. Добить лежачего.
И тут приходит второе сообщение. От неизвестного номера.
«Ты думаешь, это конец, Леночка? Игра только началась. Твоя мать не рассказала тебе главного условия. Посмотри на оборот расписки, если она тебе её пришлет. Ты — такая же ставка в их игре, как и мой сын. И ты уже проиграла, просто еще не поняла этого».
Я поднимаю глаза. В окне третьего этажа стоит Галина Петровна. Она не плачет и не держится за сердце. Она смотрит на меня и улыбается той самой страшной улыбкой с фотографии. В её руке телефон.
Такси трогается с места, увозя меня прочь, но липкий страх, от которого я пыталась убежать, накрывает меня с новой силой.
Я смотрю на удаляющийся дом. Мне казалось, что я зритель в этом театре абсурда, но, похоже, я — главная актриса в трагедии, сценарий которой написали две безумные женщины тридцать лет назад. И второй акт обещает быть куда страшнее первого.
2 часть уже можно прочитать тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.