Муж вернулся с вахты идеальным: не пьет, цветы дарит, я радовалась неделю, пока в бане не увидела, что у него исчез шрам от аппендицита.
Валера прибил штакетину с одного удара. Гвоздь вошел в сухое дерево мягко, без того противного скрипа, от которого обычно ныли зубы. Раньше бы он матерился на всю улицу, согнул бы три гвоздя, швырнул молоток в крапиву и обязательно попал бы себе по пальцу, обвинив в этом меня или правительство.
А сейчас он просто вытер пот со лба чистым, выглаженным платком.
— Принимай работу, Светик, — сказал он, поворачиваясь ко мне.
Голос у него был ровный, густой, с незнакомыми бархатными нотками. Я смотрела на забор и не верила своим глазам. Он стоял ровно, как по струнке, каждая доска подогнана к другой с ювелирной точностью.
Три года этот проклятый гнилой забор падал на кусты смородины, ломая ветки. Три года я пилила Валеру, умоляла, угрожала, а он только отмахивался, открывал очередную полторашку крепкого и бубнил: «Завтра, мать, всё завтра».
— Красиво, — выдавила я, проводя ладонью по свежему спилу. — Даже не верится.
Внутри скреблось странное, липкое чувство. Будто я надела чужие сапоги: вроде и размер мой, и теплые, и красивые, а ходить неудобно, натирают.
Из-за соседского покосившегося забора высунулась голова Любки. У нее на лице было написано такое вселенское страдание, словно она лимон целиком проглотила вместе с кожурой. Её маленькие глазки бегали от моего идеально ровного штакетника к моему трезвому мужу.
— Светочка, — пропела она ядовито, растягивая гласные. — Твой-то опять с утра за молотком? Прямо стахановец, не сглазить бы.
— Работает, — коротко ответила я, стараясь не выдать торжества.
— И не похмелялся? — Любка прищурилась, впиваясь взглядом в лицо Валеры. — Мой Толик вчера звал его трубы прочистить. А твой, представляешь, говорит: «Алкоголь разрушает нейронные связи и убивает личность». Толик аж икнул от неожиданности и стопку уронил. Ты его к бабке в соседнее село возила? Или закодировала в городе за бешеные деньги?
— Сам решил. Осознал, что жизнь мимо проходит.
Любка фыркнула, дернула плечом и исчезла в зарослях малины. Зависть ее душила так сильно, что через забор физически чувствовалась волна черной энергии.
А я пошла в дом, чувствуя спиной взгляд мужа.
Валера стоял у умывальника и мыл руки. С мылом. Долго, тщательно намыливая каждый палец, вычищая грязь из-под ногтей специальной щеточкой. Настоящий Валера вытирал мазутные руки о штаны или кухонное полотенце, оставляя черные разводы.
— Душа моя, — он обернулся и улыбнулся.
Зубы у него были белые, ровные, ни следа от табачного налета. Я смотрела на эту улыбку и не узнавала её: она была слишком симметричной, слишком правильной для моего мужа.
— Я там грядку вскопал под чеснок, за сараем. Ты говорила, надо подготовить землю до дождей.
— Спасибо, Валер... Ты прямо сам не свой.
Он подошел ближе. От него пахло не перегаром, дешевым табаком и потом, а мятной зубной пастой, свежими древесными опилками и почему-то хвоей. Он чмокнул меня в щеку — сухо, аккуратно, по-родственному.
Мурзик, наш огромный рыжий кот, гроза всех мышей в округе, сидел на подоконнике, вздыбив шерсть. Он шипел, прижав уши к голове, и не сводил с хозяина расширенных от ужаса зрачков.
— Мурзик, ты чего? — удивилась я, протягивая руку к коту. — Сдурел, что ли? Это же папка вернулся.
Валера посмотрел на кота. Взгляд был пустой, холодный, как оконное стекло зимой. В этом взгляде не было ни узнавания, ни любви.
— Животное нервничает, — констатировал он без эмоций. — Может, у него паразиты? Или бешенство? Надо бы ветеринару показать.
Он отодвинул кота ногой с дороги. Не пнул, нет. Просто отодвинул, как неодушевленный предмет, как стул или коробку. Мурзик дико взвыл, полоснул когтями по воздуху и пулей вылетел в открытую форточку.
У меня похолодело под ложечкой. Валера всегда спал с котом в обнимку, называл его «шерстяным братом» и кормил лучшими кусками мяса из своей тарелки.
— Устал я, Света, — вздохнул муж, потирая виски. — Акклиматизация, наверное. Давление скачет. Пойду прилягу на часок.
Я осталась на кухне одна, слушая, как капает вода из крана. Перемывала и так чистые тарелки, просто чтобы занять руки. Пальцы предательски дрожали.
В доме было слишком чисто, слишком тихо и слишком спокойно. Этого я и хотела десять лет. Молилась об этом, плакала в подушку, когда он приходил пьяным.
Так почему же сейчас, когда мечта сбылась, мне так страшно, будто в доме покойник?
Суббота. Банный день. Это у нас нерушимый закон, традиция, которую Валера чтил больше, чем государственные праздники.
Я натопила баню жарко, до звона в ушах, как он всегда любил. Чтобы кожа краснела, а уши в трубочку сворачивались от пара. Березовый веник запарила в кипятке с душицей, плеснула на раскаленные камни квасом для хлебного духа.
В парилке стоял густой, плотный туман, пахло мокрым деревом и жаром. Воздух был тяжелым, обжигающим легкие.
Валера сидел на верхней полке, спиной ко мне. Его спина блестела от пота, мышцы перекатывались под кожей. За полгода на вахте он заметно раздался в плечах, подкачался, исчезла привычная сутулость.
— Потри спинку, Валер, — попросила я, присаживаясь на нижнюю ступеньку. — А то самой неудобно, руки устали.
Он медленно повернулся. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня.
— Конечно, душа моя. Все для тебя.
Я взяла жесткую лыковую мочалку, намылила её дегтярным мылом. Он поднял руки, потягиваясь, подставляя бока под жар, блаженно закрыв глаза.
Мой взгляд скользнул вниз по его мокрому телу. По животу. Вправо, туда, где аппендикс.
Мочалка выпала из моих рук, глухо шлепнулась на мокрый деревянный пол. Время будто остановилось, сжалось в одну точку.
— Ты чего, Свет? — он приоткрыл один глаз и улыбался.
Я не мигая смотрела на его правый бок, внизу живота. Кожа там была абсолютно гладкой. Розовой, распаренной, девственно чистой.
Там не было шрама.
Там должен быть грубый, уродливый, бугристый рубец, который остался у Валеры после армии. Ему вырезали аппендицит в полевых условиях, хирург был пьян, зашил криво, нитки долго гноились. Валера даже гордился этим шрамом, называл его «боевым ранением» и любил рассказывать эту историю каждому новому собутыльнику.
А теперь там была пустота. Гладкая кожа чужого человека.
— Валера... — голос сел, превратившись в сиплый шепот. — А где... шрам?
Он перехватил мой взгляд. На долю секунды, всего на мгновение, в его глазах мелькнула паника. Именно мелькнула — как искра в остывающей золе.
— Что где, милая? О чем ты?
Он быстро, рефлекторно прикрыл низ живота ладонью, словно защищаясь.
— Жарко, — прохрипела я, чувствуя, как стены бани начинают сжиматься. — Сердце колотится, сейчас выскочит. Я выйду, воздуха глотну.
— Иди, иди. Остынь, тебе полезно.
Я буквально вывалилась в предбанник, хватая ртом холодный воздух. Ноги были ватными, непослушными. Споткнулась о высокий порог, ободрала колено, но боли не почувствовала.
В моей бане сидел чужой мужик.
Это был не Валера. Кто угодно, но не мой муж.
Я выбежала на улицу, в осеннюю темноту. Ледяной ветер ударил в мокрое лицо, но легче не стало. Ветер швырял под ноги сухие листья, где-то вдалеке выла собака.
Кто это? Шпион? Клон? Или я окончательно сошла с ума на почве одиночества?
Может, он сделал пластику? Убрал шрам лазером? Валера?! Человек, который боялся стоматологов до обморока и лечил зубы водкой? Он бы скорее удавился, чем лег под нож хирурга ради красоты.
Я стояла у поленницы, вжавшись спиной в колючие дрова, и до боли кусала кулак, чтобы не закричать.
Он вышел через десять минут. Раскрасневшийся, довольный, пышущий здоровьем. В моем махровом халате, который был ему слегка маловат.
— Хорош пар, Света! Прямо заново родился, каждую косточку прогрело.
«Именно, — подумала я, глядя на него из темноты. — Заново родился. Без шрамов, без памяти и без совести».
Ужин проходил в звенящем напряжении. Ложка стучала о фаянсовую тарелку, как набат, отмеряя секунды.
Он ел аккуратно, методично. Не чавкал, не прихлебывал. Хлеб не крошил по всей скатерти. Салфеткой промокал губы после каждой ложки.
Я смотрела на него через стол, пытаясь найти хоть что-то родное. Родинка на шее — есть, на том же месте. Нос с горбинкой — есть, сломанный в драке. Но глаза... Они были холодными, расчетливыми, рациональными. Глаза хищника, который сыт, но всегда начеку.
Надо проверить. Окончательно.
— Валер, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал и звучал непринужденно. — А помнишь, как мы на нашей свадьбе свидетеля Витьку Косого в пруду утопили?
Он замер с ложкой у рта. Борщ капал обратно в тарелку.
В комнате повисло тяжелое, вязкое ожидание. Я слышала, как гудит старый холодильник и как бешено стучит моя кровь в висках.
Он смотрел на меня, и я почти физически видела, как в его голове крутятся шестеренки, анализируя вопрос. Он вычислял правильный ответ, как компьютер.
— Конечно помню, душа моя! — он вдруг рассмеялся, откинувшись на спинку стула. Смех был громкий, отрепетированный, но глаза оставались ледяными. — Весело было, гармонь порвали, пока его вытаскивали! Теща тогда еще кричала, что мы ей праздник испортили!
У меня похолодело внутри, будто я проглотила кусок льда.
Свидетеля мы не топили. Он напился еще в ЗАГСе и мирно спал лицом в тазу с оливье весь вечер. И гармони у нас на свадьбе не было. Был модный городской диджей с ноутбуком, Валера тогда еще кредит на его оплату брал под бешеные проценты.
Это не он. Теперь я знала точно.
— Да, — кивнула я, сжимая вилку так, что пальцы онемели. — Гармонь жалко было. Тещина была гармонь, памятная.
У меня нет мамы. Я детдомовская сирота. И он об этом знал.
— Да, теща тогда сильно ругалась, царствие ей небесное, — поддакнул «Валера» с грустной миной.
Я медленно встала из-за стола, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
— Голова болит, просто раскалывается. Пойду лягу. Посуду завтра помою.
Ночью я не спала. Лежала на самом краю кровати, свернувшись в тугой комок, боясь пошевелиться.
Рядом, на подушке моего мужа, лежал чужой человек. Он дышал ровно, размеренно, едва слышно.
Настоящий Валера храпел так, что стекла в серванте дребезжали, а я полночи толкала его в бок. А этот лежал на спине, сложив руки на груди, абсолютно неподвижно.
Вдруг он открыл глаза.
В полной темноте я почувствовала этот тяжелый взгляд. Он не повернул головы, не шелохнулся. Он просто знал, что я не сплю и смотрю на него.
— Почему сердце так бьется, Света? — спросил он тихо.
Голос был лишен интонаций. Механический, глухой.
— Страшный сон приснился, — соврала я, натягивая одеяло до подбородка.
— Спи. Сон — это здоровье. Нервные клетки не восстанавливаются.
Он закрыл глаза. А я лежала, глядя в потолок, и думала о том, где в доме лежит топор и успею ли я до него добежать.
Утром он ушел в гараж. Сказал, будет машину смотреть, карбюратор барахлит.
Как только тяжелая дверь гаража скрипнула и затихла, я бросилась в прихожую. Там, на вешалке, висела его рабочая куртка, в которой он приехал. Он запретил мне разбирать его вещи, сказал — там инструменты острые, порежешься.
Я сунула руку в карман. Пусто. Во второй. Пачка сигарет (он же бросил?) и телефон.
Старый, кнопочный «Нокиа». Надежный, как кирпич, с прорезиненным корпусом.
Я включила его, молясь, чтобы он не был запаролен. Экран загорелся тусклым зеленым светом. Зарядки было мало.
В списке контактов — ни одного имени. Только сухие наборы цифр.
Дрожащим пальцем я нажала «Сообщения». Папка «Исходящие».
Там висело одно сообщение. Отправлено неделю назад, в день его приезда.
«Объект занял позицию. Жена ничего не подозревает, дура деревенская. Когда переведешь вторую часть суммы? И что делать с телом настоящего? Закапывать или пусть звери доедят?»
Мир качнулся и поплыл перед глазами.
Я зажала рот ладонью, чтобы не завыть в голос. Горячие слезы брызнули из глаз, обжигая щеки.
С телом настоящего... Пусть звери доедят...
Валера. Мой дурной, пьющий, непутевый, но мой Валера. Его убили? Зарезали и бросили в болоте?
А этот... Кто он? Наемник? Киллер? Беглый зэк, которому нужна лежка?
Я услышала шаги на крыльце. Тяжелые, уверенные, хозяйские шаги.
Скрипнула входная дверь.
Я схватила телефон и попятилась к окну, опрокинув стул. Бежать некуда. Окно заколочено на зиму (сама заколачивала месяц назад, Валера же не чесался).
Дверь в комнату распахнулась.
На пороге стоял он. Идеальный муж.
В руках у него был колун. Тяжелое лезвие тускло блестело. Он только что рубил дрова для бани.
— Ты чего по карманам шаришь, Света? — спросил он. Спокойно так спросил, даже с легкой укоризной, как учитель нерадивого ученика. — Некрасиво это.
Я выставила перед собой телефон, как щит, как единственное оружие.
— Ты кто?! — закричала я, голос сорвался на визг. — Где Валера?! Что ты с ним сделал, тварь?! Где его тело?!
Он посмотрел на телефон в моей руке. Потом на мое перекошенное от ужаса лицо. Потом на колун в своей руке.
Вздохнул. Тяжело так, по-человечески, с глубокой усталостью.
Вся его «идеальность» вдруг слетела, как шелуха с луковицы. Плечи опустились, ссутулились, исчезла военная выправка. Лицо изменилось, стало проще, грубее.
Он подошел к углу и аккуратно, бережно прислонил топор к стене.
— Ну вот, спалился, — сказал он, почесывая затылок.
Голос изменился. Исчезла бархатная мягкость и правильные интонации. Появилась хрипотца, какая-то блатная, тюремная развязность.
— А я так старался, Света. Забор починил, каждую досочку вымерял. Пить бросил, хотя трубы горели страшно. Думал, прокатит, приживусь.
Он достал из кармана штанов ту самую пачку сигарет, которую я нащупала, выбил одну, закурил прямо в комнате, стряхивая пепел в цветок. Валера-идеальный не курил, говорил — вредно.
— Где мой муж? — я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты его убил? Отвечай!
Мужчина выпустил струю сизого дыма в потолок, прищурился.
— Да не убивал я его. На кой он мне сдался, грех на душу брать. Я брат его. Родной. Близнец. Витя. Виктор Петрович, если официально.
Я моргнула, пытаясь осознать услышанное.
— Какой брат? У Валеры нет братьев. Он единственный ребенок в семье, мать его одна растила.
— Это он тебе так сказал. Стыдно ему было за родню. Мы не общались двадцать лет. Потому что я по лагерям скитался, сидел за кражи, за разбой, а он типа правильный был, рабочий класс.
Мать нас развела в детстве, когда отец, Петр Игнатьевич, ушел. Валерку она себе оставила, он слабенький был, болезненный, а меня бабке в деревню сплавила, как лишний рот. Вот и выросли... по-разному.
Он сел на диван, по-хозяйски закинув ногу на ногу. Я заметила, что носок у него был дырявый на большом пальце.
— А Валера где?!
Витя скривился, сплюнул крошку табака прямо на мой чистый ковер.
— А Валера твой... В тайге остался. Нашел себе молодую шаманку, внучку местного колдуна в поселке вахтовиков. Запил там по-черному, крышу у него снесло от свободы. Мы с ним случайно на вахте пересеклись. Я как раз освободился, документы выправил, приехал на заработки, думал жизнь новую начать. Ну, встретились, узнали друг друга, отметили встречу.
Витя усмехнулся. Зло так, с презрением.
— Он в карты играть сел со мной. С дуру. Пьяный был в дрова. А играть он не умеет, лопух. Проиграл он мне все, Света. Зарплату за полгода, которую тебе вез. Паспорт свой. И тебя.
— Меня?! — у меня колени подогнулись, воздух вышел из легких. Я рухнула на стул, потому что ноги перестали держать.
— Ага. Когда деньги кончились, он тебя на кон поставил. Сказал: «Забирай, Витек, всё. Мне эта бытовуха, этот огород, эта жена пилящая — поперек горла стоят. Езжай к моей жене по моему паспорту, мы ж на одно лицо. Она баба хозяйственная, борщ варит, мозг не выносит, если не буянить. А я тут останусь, мне воля нужна, тайга, любовь дикая с шаманкой».
Витя затянулся, глядя на меня в упор.
— Ну я и приехал. Я же всю жизнь мечтал о нормальной семье, Света. О доме своем. Чтобы забор ровный, чтобы баня горячая, чтобы жена с ужином встречала, а не конвой с собаками. Я ж лучше него! Я не пью, завязал. Руки золотые, ты же видела, как я штакетину прибил? В тюрьме в столярке лучшим был.
Он посмотрел на меня с какой-то безумной, щенячьей надеждой.
— Ну шрама нет, да. Недоглядел. Не знал я про аппендицит, мы ж с ним в армии в разных частях были, не писали друг другу. И про свадьбу вашу он не рассказывал особо, только ныл, как ты его пилишь.
— А смс? — я кивнула на телефон, который все еще сжимала в руке. — «Что делать с телом настоящего?»
— А, это... — Витя махнул рукой пренебрежительно. — Это я корешу своему писал, подельнику бывшему. Валерка там в отключке валялся под столом, пьяный до полусмерти. Я думал, может, его в больничку сдать, чтоб не замерз насмерть, жалко дурака. А "объект занял позицию" — это я про себя. Типа, приехал, заселился, легализовался. Понты кидал перед пацанами, цену себе набивал.
В комнате повисла оглушительная тишина. Только муха билась о стекло, жужжала, пытаясь вырваться на волю.
Я смотрела на него. На лицо — точная копия Валеры. Тот же нос, те же губы. Только морщин побольше, да взгляд цепкий, волчий, видавший такое, что мне и не снилось.
Но ведь... забор починил. Пить не просит. Цветы в палисаднике полил, ни одного не сломал. Грядки вскопал.
Валера за десять лет ни разу цветы не полил. Только окурки в них кидал да топтал спьяну.
— Света, давай так, — Витя подался вперед, голос его стал жестким, деловым. — Ты сейчас ментов не вызываешь. Паспорт у меня Валеркин, по фото один в один. Никто не докажет. А я тебе баню дострою, предбанник утеплю. Веранду новую сделаю, резную. Шубу куплю.
— Какую шубу? — спросила я машинально, мысли путались.
— Ну какую хочешь. Валерка денег не привез бы, он всё пропил бы по дороге или проиграл другим. А я привез. У меня вся его зарплата плюс моя, плюс то, что я в карты выиграл.
Он полез за пазуху, вытащил толстую пачку денег, перетянутую аптечной резинкой. Бросил на стол. Пачка глухо ударилась о дерево.
— Валера твой не вернется. Он там счастлив, в землянке своей, с шаманкой грибы жрет. А тебе мужик нужен. В доме без мужика никак, пропадешь, дом развалится. Выбирай: или одиночество, забор падает, и Любка смеется, или идеальный муж. Ну, почти идеальный. Без шрама, зато с руками.
Я смотрела на деньги. На Витю, который сидел передо мной в дырявом носке. На топор в углу.
Потом перевела взгляд в окно. Там, на улице, соседка Любка тащила своего Толика домой. Толик упирался, орал матерные частушки и пытался ползти на четвереньках в лужу. Любка плакала, била его сумкой по спине и проклинала свою долю.
Это мое будущее? Ждать, когда Валера нагуляется в тайге и вернется, чтобы пропить телевизор и снова превратить мою жизнь в ад? Он ведь меня на кон поставил. Проиграл, как вещь. Как старый велосипед.
А этот... Уголовник, аферист, брат-близнец.
Но трезвый. И руки из плеч растут. И смотрит... как на человека смотрит, а не как на прислугу или мебель.
Я медленно положила телефон на стол. Рядом с деньгами.
Витя замер, даже дышать перестал, вцепившись пальцами в обивку дивана.
— Шубу, говоришь? — спросила я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Норковую? В пол?
Витя расплылся в улыбке. Той самой, идеальной, но теперь живой, настоящей, с щербинкой.
— Соболиную! — выпалил он радостно. — Самую лучшую, какую в городе найдем! Королевой ходить будешь!
— И сапоги, — добавила я твердо. — Итальянские. Кожаные.
— Две пары! Хочешь — три!
Я тяжело вздохнула, чувствуя, как внутри что-то обрывается и строится заново. Подошла к плите, сняла крышку с кастрюли. По кухне поплыл густой, домашний запах наваристого борща с чесноком.
— Ладно. Садись есть, Витя. Руки-то помыл?
Он вскочил, хотел меня обнять, порывисто шагнул навстречу, но я выставила руку, останавливая его.
— Но запомни, Витя. Одно условие. Железное.
— Какое? Любое, Света! Все сделаю!
Я взяла со стола большой кухонный нож, которым резала хлеб. Покрутила его в руке, проверяя баланс, поймала блик на лезвии. Витя напрягся, улыбка сползла с его лица, глаза снова стали настороженными.
— Если запьешь. Или голос на меня повысишь. Или руку поднимешь. Я тебя сама в тайгу отвезу. По частям, в мешках. И шрам нарисую. Топором. Понял меня?
Он судорожно сглотнул. Посмотрел на нож, потом мне в глаза. И кивнул. Серьезно так, с уважением и даже страхом.
— Понял, Светлана. Зуб даю. Век воли не видать, буду шелковым.
— Иди, руки мой. С мылом. И за стол.
Он послушно побежал к умывальнику, гремя тапочками.
Я смотрела ему в спину. Широкая, крепкая спина. Без шрамов, без родимых пятен. Чужая спина.
Ничего. Шрамы — дело наживное. Главное, чтобы забор стоял, а соседи завидовали. А с Валеркой мы еще разберемся, если он вздумает вернуться из своей тайги.
Ночью я проснулась от странного звука. Витя спал рядом, не шевелясь. Звук доносился с улицы, со стороны огорода.
Я тихонько подошла к окну и отогнула штору.
У нашего нового, идеального забора стоял темный силуэт. Человек стоял неподвижно и смотрел на наши окна. В свете луны блеснуло что-то металлическое в его руке.
Телефон Вити, оставленный на кухне, коротко пикнул, принимая новое сообщение.
2 часть рассказа можно прочитать тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.