Когда я открыла дверь квартиры, меня сразу встретила тишина. Не та уютная, которая бывает после долгого дня, а какая-то пустая, звенящая. Артёма не было дома. Я подумала — наверное, у Лешки задержался, у соседского мальчишки. Они иногда в приставку рубились до позднего.
Скинула сумку на пол, прошла на кухню. Холодильник гудел монотонно, на столе валялась недоеденная булка с маслом — значит, утром точно был. Я посмотрела на часы. Половина девятого. Странно. Обычно он к этому времени уже дома сидит, уроки делает или в телефоне ковыряется.
Набрала Лешкиной маме.
— Алло, Свет, а Артёмка у вас случайно?
— Нет, Наташ, — она зевнула в трубку. — Лешка вообще сегодня с бабушкой. А что?
— Да так, ничего, — я быстро попрощалась и положила телефон на стол.
Сердце начало биться чаще. Я снова набрала — теперь его номер. Длинные гудки. Потом — «абонент недоступен». Недоступен? У него что, батарейка села? Он же всегда заряжает с вечера.
Я вышла в подъезд, спустилась вниз. Может, во дворе с кем-то. Темнота уже сгущалась, фонари мигали. Пустые качели, песочница, никого. Обошла дом — тишина.
Вернулась домой, и тут телефон зазвонил. Незнакомый номер.
— Алло?
— Здравствуйте, это мама Артёма Ковалёва? — женский голос, строгий, медицинский.
У меня похолодело внутри.
— Да, я. Что случилось?
— Ваш сын поступил к нам в детское отделение больницы номер семнадцать. У него высокая температура, боли в животе. Мы пытались дозвониться весь вечер, но телефон был недоступен.
— Как… как недоступен? — я судорожно полезла в сумку. Телефон. Где телефон? А, вот он. Разряжен в ноль. Господи, я же забыла зарядить с утра, бегала весь день по работе…
— Приезжайте, пожалуйста, как можно скорее. Ребёнок вас ждёт.
Я бросила трубку, схватила куртку. Руки тряслись так, что еле застегнула молнию. Больница. Семнадцатая. Это же на другом конце города. Как я туда… Такси. Надо вызвать такси.
Пока ждала машину, металась по комнате. Артём. Мой мальчик. Один. В больнице. Господи, что с ним? Температура, живот… Аппендицит? Отравление? Я вспомнила ту булку на столе. Что он ел? Где был?
Такси ехало бесконечно долго. Я смотрела в окно, на мелькающие огни, и в голове крутилось одно: я плохая мать. Я не заметила, что ему плохо. Я не зарядила телефон. Я даже не знала, где он.
Когда наконец добралась до больницы, в приёмном покое мне сказали — третий этаж, палата двенадцать. Я взлетела по лестнице, сердце колотилось, в висках стучало.
Коридор. Белые стены, запах лекарств. Я остановилась у двери с табличкой «12». Рука замерла на ручке. Страшно. Господи, как же страшно. Что я ему скажу? Как объясню, что меня не было рядом?
Толкнула дверь. В палате горел ночник. На кровати у окна лежал Артём. Маленький, бледный, с капельницей в руке. Глаза закрыты. Я подошла ближе, и он открыл их. Посмотрел на меня — и отвернулся к стене.
— Тёмочка, — прошептала я.
Молчание.
— Сынок, прости. Телефон разрядился, я не знала…
— Я звонил тебе, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Три раза. Ты не брала.
У меня перехватило дыхание.
— Мне было плохо, — продолжил он. — Живот болел, голова кружилась. Я упал на физкультуре. Учительница вызвала скорую. Они спрашивали, где мама. А я не знал.
Слёзы потекли сами. Я села на край кровати, хотела обнять его, но он отстранился.
— Я ждал, — прошептал Артём. — Весь вечер. Думал, может, ты на работе. Потом думал — забыла. А потом решил, что ты просто… не хочешь приходить.
— Нет! — я схватила его за руку. — Нет, Тёма, я не знала! Клянусь, я…
Он всхлипнул и отвернулся ещё сильнее. Я сидела, держала его холодную ладошку и понимала: он мне не верит. Мой собственный ребёнок мне не верит.
В палату вошла медсестра. Немолодая женщина с усталым, но добрым лицом.
— Вы мама Артёма? — спросила она тихо.
Я кивнула, вытирая слёзы.
— Пойдёмте, поговорим, — она кивнула в коридор.
Я нехотя встала, последний раз взглянула на сына — он так и лежал, отвернувшись, — и вышла.
— Что с ним? — спросила я, едва за нами закрылась дверь.
— Острый гастрит. Видимо, что-то не то съел, плюс нервное напряжение. Температура спала, сейчас капельницу ставим, чтобы обезвоживания не было. Завтра должен пойти на поправку.
Я облегчённо выдохнула.
— Но вам нужно знать кое-что ещё, — медсестра посмотрела мне в глаза. — Когда его привезли, он очень испугался. Плакал. Звал вас. Мы пытались дозвониться — телефон недоступен. Он просил нас попробовать ещё раз. Мы пробовали каждые полчаса. Безрезультатно.
Мне стало стыдно так, будто меня ударили. Я опустила голову.
— Я не специально, — пробормотала я. — Телефон разрядился, я работала весь день, даже не заметила…
— Я не виню вас, — мягко сказала медсестра. — Я просто хочу, чтобы вы поняли: для ребёнка это была настоящая травма. Он чувствовал себя брошенным.
Слово «брошенным» впилось в меня, как нож.
— Как вас зовут? — спросила я.
— Галина Петровна.
— Галина Петровна, — я сглотнула комок в горле. — А как он… как он себя вёл? Когда меня не было?
Она вздохнула, прислонилась к стене.
— Сначала плакал. Потом замолчал, лежал и смотрел в потолок. Я подошла, спросила, хочет ли водички. Он отрицательно покачал головой. Потом я принесла ему сок яблочный, печенье. Сказала, что это поможет чуть полегче стать. Он взял сок, но не пил. Просто держал в руках.
— Господи, — прошептала я.
— Я спросила, что он любит. Он ответил — читать. Я принесла книжку, которую держу в ординаторской для таких случаев. Детские рассказы. Он открыл, стал читать. Но видела я — не читает на самом деле, а просто смотрит в страницы. Думает о чём-то своём.
Мне захотелось провалиться сквозь землю.
— Я плохая мать, — сказала я вслух. — Я не уследила, не уберегла, не была рядом, когда он в меня нуждался. Я…
— Остановитесь, — Галина Петровна положила руку мне на плечо. — Вы не плохая мать.
Я подняла на неё глаза, недоверчиво.
— Вы просто устали, — продолжила она. — Я вижу это. Вижу по вашим рукам, по глазам. Вы работаете, тяните всё сама, так ведь?
Я молча кивнула. Да, одна. Муж ушёл три года назад, когда Артёму было девять. С тех пор я вкалываю на двух работах — днём в офисе, вечером на подработке в кафе. Чтобы платить за квартиру, за школу, за всё. Сил едва хватает дойти до дома, рухнуть в кровать.
— Но ребёнку не нужна идеальная мать, — Галина Петровна наклонилась ближе. — Ему нужна настоящая. Та, которая может быть уставшей, измученной, но всё равно любящей. Которая придёт, когда ему плохо. Пусть не сразу, но придёт.
— Но я же опоздала, — прошептала я. — Я не была рядом, когда он…
— Вы здесь сейчас, — твёрдо сказала она. — И это главное. Не вчера, не завтра. Сейчас.
Мы помолчали. Где-то в конце коридора хлопнула дверь, послышались шаги.
— У меня был внук, — вдруг сказала Галина Петровна. — Был. Пять лет назад попал под машину. Ему было одиннадцать. Его мама — моя дочь — работала тогда по двенадцать часов, одна растила. И в тот день она тоже не смогла приехать сразу. Узнала, когда уже всё произошло.
Я замерла.
— Она до сих пор винит себя, — медсестра смотрела куда-то вдаль. — Хотя вины её не было. Вообще. Но ей кажется, что если бы она была рядом, всё было бы иначе.
— Мне так жаль, — выдохнула я.
— Не надо жалеть, — Галина Петровна улыбнулась грустно. — Просто поймите: пока ваш сын жив, здоров и нуждается в вас — у вас есть шанс всё исправить. Не упустите его. Потому что самое страшное — не опоздать однажды. Самое страшное — опоздать навсегда.
Эти слова отрезвили меня, будто ледяной водой окатили. Я кивнула.
— Идите к нему, — сказала она. — Просто будьте рядом. Не извиняйтесь бесконечно. Просто будьте.
Я вернулась в палату. Артём по-прежнему лежал, отвернувшись. Я села на стул возле кровати, взяла его руку. Он не отдёрнул на этот раз.
— Тёма, — тихо позвала я.
Он молчал.
— Я знаю, тебе больно. И не только от живота. Мне тоже больно. Потому что я подвела тебя.
Молчание.
— Но я хочу, чтобы ты знал: я никогда, слышишь, никогда тебя не брошу. Не специально. Не хочу. Я люблю тебя больше всего на свете. Даже если всё идёт наперекосяк, даже если я устаю, злюсь, не справляюсь — ты всегда, всегда для меня главный. Самый главный.
Он повернул голову. Посмотрел на меня. В глазах стояли слёзы.
— Я думал, ты меня забыла, — прошептал он.
— Нет, — я наклонилась, обняла его. — Нет, солнышко. Никогда.
Он уткнулся мне в плечо и заплакал. Тихо, сдавленно. Я гладила его по голове, целовала в макушку, и сама плакала. Мы так и сидели — обнявшись, в тишине больничной палаты, под жужжание капельницы и мерцание ночника.
Когда слёзы иссякли, Артём отстранился, вытер лицо рукой.
— Мам, а ты останешься?
— Конечно. Всю ночь. И завтра. И сколько нужно.
— А работа?
— Работа подождёт, — твёрдо сказала я. И в эту секунду поняла: да, подождёт. Или вообще пошла к чёрту. Главное — он.
Артём слабо улыбнулся и закрыл глаза. Через несколько минут дыхание его стало ровным — уснул. Я продолжала сидеть рядом, держала его за руку, смотрела на его лицо. Бледное, но успокоившееся.
Галина Петровна заглянула в палату, кивнула мне одобрительно и тихо закрыла дверь. Я осталась одна с мыслями.
Последние три года я жила как белка в колесе. Работа-дом-работа-дом. Думала: надо заработать, надо всё успеть, надо выжить. А Артём? Артём просто был рядом. Делал уроки сам, ужинал сам, укладывался спать сам. Я думала — он справляется. Большой уже.
А он оказался таким маленьким. Таким нуждающимся. И я этого не видела. Потому что боялась остановиться. Боялась посмотреть на себя со стороны и признать: я не справляюсь.
Но Галина Петровна была права. Не справляться — это нормально. Быть усталой, измотанной, иногда опаздывать — это жизнь. Главное — не отворачиваться. Не прятаться. Не бежать от того, что важно.
Я достала телефон — наконец зарядившийся процентов на двадцать — и написала начальнице в офисе: «Завтра не выйду. Семейные обстоятельства». Потом написала в кафе: «Увольняюсь». Руки не дрожали. Внутри было спокойно.
Да, будет тяжело. Да, денег станет меньше. Но я найду выход. Может, другую работу, поближе к дому. Может, попрошу помощи у родителей — они давно предлагали. Я всегда отказывалась, гордая. Думала: сама справлюсь. А теперь поняла: просить помощи — это не слабость. Это мудрость.
Ночь прошла в полудрёме. Я сидела на стуле, положив голову на край кровати. Иногда просыпалась, смотрела на Артёма — спит ли спокойно. Утром пришла медсестра, сменила капельницу, проверила температуру.
— Тридцать шесть и восемь, — улыбнулась она. — Хорошо идёт на поправку.
Артём проснулся, увидел меня и тоже улыбнулся. Не широко, но искренне.
— Мам, ты правда была тут всю ночь?
— Правда.
— А я думал, приснилось.
Я погладила его по щеке.
— Не приснилось.
День прошёл спокойно. Врачи сказали — если к вечеру всё будет хорошо, завтра выпишем. Артём ел кашу, пил компот, читал ту самую книжку, которую принесла Галина Петровна. Я сидела рядом, листала телефон, но по-настоящему думала не о работе, не о долгах — о том, что дальше. Как построить жизнь заново. Правильно.
Вечером я вышла в коридор подышать. Галина Петровна как раз заканчивала смену, собиралась уходить.
— Как он? — спросила она.
— Лучше. Спасибо вам. За всё.
Она улыбнулась.
— Я рада. Знаете, я вчера смотрела на вас и вспоминала свою дочь. Вы очень похожи. Такие же упрямые, гордые, всё сами тащите на себе. А потом удивляетесь, почему не хватает сил.
— А как ей сейчас? Вашей дочери?
Галина Петровна помолчала.
— Живёт. Работает. Не простила себе до конца, но живёт. Говорит иногда: если бы я могла вернуться назад, я бы бросила всё и была рядом каждую минуту. Но времени не вернуть.
— Мне очень жаль, — снова сказала я.
— Не жалейте. Живите правильно. Пока есть время. Пока ваш мальчик рядом.
Она обняла меня коротко, по-матерински, и ушла. Я стояла в коридоре, смотрела на её удаляющуюся спину и думала: да, я живу. И у меня есть шанс. Шанс, которого у кого-то уже нет.
На следующее утро Артёма выписали. Мы вышли из больницы, и я впервые за долгое время почувствовала — не облегчение, а что-то другое. Решимость. Ясность. Будто туман рассеялся, и я увидела дорогу.
Домой ехали на автобусе. Артём сидел у окна, смотрел на улицы. Я держала его за руку.
— Мам, а ты больше не будешь работать в кафе? — спросил он вдруг.
— Нет. Уволилась.
— А денег хватит?
— Справимся. Я найду что-то другое. Главное — чтобы времени на тебя хватало.
Он посмотрел на меня.
— Правда?
— Правда.
Через неделю я устроилась администратором в медицинский центр недалеко от дома. График — с девяти до шести, суббота-воскресенье выходные. Зарплата меньше, чем раньше на двух работах, но я дома. По вечерам. По выходным. Рядом с Артёмом.
Мы начали ужинать вместе. Я готовила, он помогал — резал салат, накрывал на стол. Мы разговаривали. О школе, о друзьях, о мелочах. Я узнала, что он хочет записаться в секцию по плаванию. Что у него есть девочка, которая ему нравится. Что он боится математики, но любит литературу.
Я узнала своего сына заново.
Однажды вечером, когда мы сидели на кухне, пили какао, Артём вдруг сказал:
— Мам, а ты помнишь, как я в больнице лежал?
— Конечно.
— А я теперь не боюсь. Что ты меня забудешь или не придёшь. Потому что знаю — ты всегда рядом.
У меня защипало в носу. Я обняла его.
— Всегда, Тёмочка. Всегда.
Прошло несколько месяцев. Родители помогли погасить долги, мы переехали в квартиру попроще, но уютнее. Я научилась отпускать контроль, не драить себя до седьмого пота ради иллюзии, что я всё успеваю. Научилась просить помощи. Научилась говорить «нет», когда надо.
И главное — я научилась быть рядом. Не физически просто, а по-настоящему. Слышать сына, видеть его, чувствовать.
Как-то в субботу мы гуляли в парке. Артём бежал впереди, смеялся, показывал мне белок. Я шла следом, смотрела на него и думала: вот оно. Счастье. Не в деньгах, не в карьере, не в идеальной жизни. А в этом — в том, что он рядом, здоров, улыбается. И я здесь, с ним.
Он обернулся.
— Мам, пошли на качели!
— Пошли, — улыбнулась я.
Мы побежали вместе — он впереди, я следом — через аллею, мимо клумб, к детской площадке. Ветер трепал волосы, солнце грело лицо. И я поймала себя на мысли: я не боюсь будущего. Потому что мы вместе. И этого достаточно.
Галина Петровна иногда звонила. Спрашивала, как мы. Я рассказывала — честно, без прикрас. Она радовалась.
— Вы молодец, Наталья, — говорила она. — Вы справились.
— Нет, — отвечала я. — Мы справились. Вы мне помогли тогда. Сказали то, что надо было услышать.
— Я просто увидела в вас себя, — тихо отвечала она. — И захотелось, чтобы у вас всё получилось. Чтобы не было поздно.
Мы молчали, и в этом молчании была благодарность. С обеих сторон.
А Артём рос. Стал спокойнее, увереннее. Начал плавать, подтянул математику, нашёл друзей. И главное — перестал бояться. Бояться, что его бросят, забудут, оставят одного.
Потому что знал: мама рядом. Не идеальная, не всемогущая. Но настоящая. Та, которая нужна.
И я знала: он рядом. Мой мальчик. Моё всё. То, ради чего стоит жить, работать, стараться. Не ради денег, не ради карьеры — ради него. Ради его улыбки, его смеха, его счастья.
Так и живём. Вдвоём. Не идеально. Но вместе. И это — самое главное.
________________________________________________________________________________________
🍲 Если вы тоже обожаете простые и душевные рецепты, загляните ко мне в Telegram — там делюсь тем, что готовлю дома для своих родных. Без лишнего пафоса, только настоящая еда и тепло кухни.
👉🍲 Домашние рецепты с душой — у меня во ВКонтакте.