Я стояла у плиты и чувствовала, как последние силы покидают меня. Восемь вечера. Дети наконец уснули – правда, пришлось три раза возвращаться к Мише, который никак не мог найти своего плюшевого медведя. Алеша засыпал и просыпался, требуя то воды, то ещё одну сказку. Работа сегодня была сплошным кошмаром – новый проект, сроки горят, начальница звонила даже во время обеда. Я еле успела забрать детей из садика, пока не закрылись, примчалась домой, накормила их, искупала, уложила. И вот теперь стою, жарю котлеты для мужа, который должен вот-вот вернуться с работы.
Дверь хлопнула. Алексей вошёл, скинул ботинки прямо посреди коридора – как всегда. Я даже не обернулась, только помешала что-то в сковороде.
– Привет, – бросила я через плечо.
– Привет, – ответил он и прошёл на кухню. Посмотрел на стол, где ещё стояла детская посуда, несколько игрушек валялись на стульях. Я не успела убрать – просто физически не успела. – Ир, а что это за беспорядок?
Я сжала зубы. Не сейчас. Только не сейчас.
– Сейчас уберу, – тихо сказала я. – Котлеты почти готовы.
Он сел за стол, достал телефон. Я поставила перед ним тарелку, положила салфетку. Молча села напротив – даже есть не хотелось, только бы присесть хоть на минуту.
– Слушай, – начал он, не отрываясь от экрана, – ты бы у мамы поучилась, как хозяйство вести. Всё у неё всегда блестит. Заходишь – и дышать приятно. А тут... – он обвёл рукой кухню.
Я замерла. Слова будто ударили меня по лицу. Посмотрела на него – он спокойно ел котлету, листал что-то в телефоне. Даже не заметил, что я застыла.
– Может, и спать мне тоже у неё учиться? – вырвалось у меня. Голос дрожал, но я попыталась сделать вид, что шучу.
Он наконец поднял глаза.
– Да ладно тебе, не обижайся. Я просто говорю, что у мамы всегда порядок. Она как-то успевает.
– Она успевает, – повторила я. – Понятно.
Я встала и пошла к раковине. Руки тряслись, когда я включила воду. Внутри всё кипело, но я молчала. Что толку спорить? Он всё равно не поймёт. Не увидит, что я с утра до ночи кручусь как белка в колесе. Что я работаю так же, как он. Что дети – это не просто «покормить и уложить», это миллион мелочей, которые никто не замечает, пока их не перестанешь делать.
Алексей доел, поставил тарелку в раковину – спасибо хоть за это – и ушёл в комнату. Я осталась одна на кухне. Посмотрела на часы. Половина девятого. Надо ещё убрать, приготовить одежду детям на завтра, проверить, не забыла ли что-то для работы. А потом – завтра снова всё по кругу.
Телефон зазвонил. Свекровь. Я ответила, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Ириночка, здравствуй, дочка, – её голос был слишком сладким. – Как дела? Детки спят?
– Спят, Тамара Ивановна.
– Ну и хорошо. Слушай, а Лёшенька вчера опять приехал ко мне ужинать. Говорит, дома поздно уже было, не стал тебя будить. Вы там что, совсем без сил? Может, тебе помочь нужно?
Я закрыла глаза. Вот оно. Конечно. Алексей приезжает к маме поесть, а я виновата, что не успеваю накормить его вовремя.
– Нет, спасибо, – выдавила я. – Справляемся.
– Ну ты там береги себя, – она вздохнула. – А то на тебя страшно смотреть – вечно какая-то замотанная. Надо бы отдохнуть.
Я положила трубку и прислонилась лбом к холодильнику. Хотелось плакать, но слёз не было. Просто пустота внутри. Усталость. И обида – такая горькая, что ком в горле.
Следующие недели прошли как в тумане. Я делала всё то же самое – работа, дети, дом. Только теперь каждый раз, когда Алексей что-то говорил, я чувствовала, как внутри что-то сжимается. Он не замечал. Или не хотел замечать.
А потом дети начали повторять его фразы.
– Мам, а почему у бабушки чище? – спросил Миша однажды за завтраком.
Я замерла с ложкой в руке.
– Что?
– Ну, папа говорит, что у бабушки всегда чисто. А у нас игрушки валяются.
– Потому что у бабушки нет маленьких детей, которые весь день играют, – тихо ответила я. – А у нас есть. И это нормально.
Но Миша уже убежал. А я осталась сидеть, глядя в пустую тарелку. Значит, теперь уже и дети считают, что я плохо справляюсь. Что бабушка лучше. Что я – недостаточно хороша.
Вечером я попыталась поговорить с Алексеем.
– Лёш, нам надо поговорить, – сказала я, когда мы остались одни на кухне.
– О чём? – он листал газету.
– О том, что ты говоришь. При детях. И вообще. Это... это обидно.
– Что обидно? – он наконец посмотрел на меня.
– Про твою маму. Про то, что мне у неё учиться надо. Ты понимаешь, что я делаю всё, что могу? Я работаю, я с детьми, я дома всё делаю. А ты говоришь, что это недостаточно хорошо.
Он вздохнул.
– Ир, не придумывай. Я просто заметил, что можно было бы получше. Не трагедия же.
– Не трагедия, – повторила я. – Понятно.
Я развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь и села на кровать. Руки тряслись. Я поняла – с ним не договориться. Он не видит. Не понимает. Для него это всё – само собой разумеющееся. Чистый дом, горячий ужин, выглаженные рубашки, спокойные дети. А то, что за всем этим стою я, измотанная до предела, – это неважно.
Я закрылась ещё больше. Перестала разговаривать с ним о чём-то, кроме бытовых мелочей. Делала всё молча. Механически. Вставала, работала, готовила, убирала, укладывала детей, ложилась спать. И так каждый день. Я чувствовала, как внутри меня что-то умирает. Та весёлая, живая Ирина, которой я была когда-то, исчезала. Оставалась только уставшая женщина, которая просто выполняет обязанности.
А потом подруга позвонила.
– Ир, поехали на выходные к нам на дачу, – предложила Лена. – Отдохнёшь. Давно не виделись.
Я хотела отказаться – как всегда. Но вдруг подумала: а почему бы и нет? Пусть Алексей побудет дома. Пусть сам справляется. Раз ему кажется, что это так легко.
– Поеду, – сказала я.
Алексей отреагировал спокойно.
– Ну поезжай, конечно. Мы справимся. Правда, дети?
Миша и Алёша закивали. Я посмотрела на них и подумала – интересно, что будет через два дня.
Я уехала в пятницу вечером. Лена встретила меня на станции, и мы поехали на дачу. Там было тихо, спокойно. Мы сидели на веранде, пили вино, разговаривали. Я вдруг почувствовала, как напряжение уходит. Как будто сняли тяжёлый груз с плеч.
– Ты выглядишь ужасно, – сказала Лена прямо. – Что случилось?
Я рассказала. Всё. Про слова Алексея, про свекровь, про детей, про то, как я чувствую себя невидимкой в собственном доме. Лена слушала молча, кивала.
– Ир, а он вообще понимает, что ты делаешь? – спросила она наконец.
– Нет, – просто ответила я. – Не понимает. И не хочет понимать.
– Может, ему надо показать?
– Вот я и показываю. Пусть два дня поживёт без меня.
Мы засмеялись, но мне было не до смеха. Я боялась даже представить, что творится дома. Но телефон не доставала. Пусть справляется. Сам.
В субботу утром Алексей позвонил.
– Ир, привет, – голос был каким-то напряжённым. – Как дела?
– Нормально. А у вас?
– Да... нормально. Слушай, а где у нас лежат запасные простыни? Алёша описался ночью.
Я объяснила. Он поблагодарил и положил трубку. Через час позвонил снова.
– А что детям на завтрак готовить? Они хотят блины, но я не знаю, как их делать.
Я продиктовала рецепт. Потом он звонил ещё несколько раз – то спрашивал, куда я складываю детские носки, то не мог найти ключ от балкона, то не знал, чем вывести пятно с дивана. К вечеру я уже не отвечала на звонки. Просто отключила телефон.
В воскресенье утром включила – и увидела десять пропущенных. Восемь от Алексея, два от свекрови. Я позвонила ей – вдруг что-то случилось.
– Ириночка! – она схватила трубку на первом гудке. – Ты где? Алёша звонил, просил приехать. Я приехала, а тут... – она замолчала.
– Что там? – я насторожилась.
– Да ничего страшного. Просто... беспорядок. И он совсем измученный. Говорит, не знает, как ты со всем справляешься. Я ему сказала – вот теперь и посмотри, каково твоей жене каждый день.
Я не поверила своим ушам.
– Тамара Ивановна, вы серьёзно?
– Серьёзно, дочка. Я давно хотела ему это сказать. Он вырос избалованным – я виновата, сама его такого сделала. Всё ему прощала, всё делала за него. А теперь он думает, что так и должно быть. Что жена – это прислуга. Нет уж, пусть учится. Я ему не помогала – сказала, что ты каждый день через это проходишь, а он только жалуется. Приезжай, Ирина. Приезжай и посмотри на него.
Я приехала в воскресенье вечером. Открыла дверь – и застыла. На кухне царил хаос. Посуда в раковине горой, на полу рассыпаны хлопья, детские игрушки повсюду. В комнате валялась одежда, кровати не заправлены. Дети бегали в грязной одежде, орали друг на друга. А Алексей сидел на кухне – растрёпанный, с красными глазами, и смотрел в одну точку.
Он поднял голову, когда я вошла.
– Ир... – только и сказал он.
Я молча поставила сумку. Посмотрела на него. Он выглядел так, будто пережил войну. Впервые за долгое время я увидела в его глазах что-то настоящее. Не равнодушие, не раздражение. А... стыд.
– Я не знал, – начал он тихо. – Я правда не знал, что это так сложно. Я думал... ну, ты же справляешься. Значит, это не так уж трудно. А оказалось... – он провёл рукой по лицу. – Я два дня не мог. Два дня! А ты каждый день. Каждый божий день. И ещё работаешь. И ещё я... я говорил тебе гадости.
Я села напротив. Руки дрожали. Хотелось и плакать, и кричать, и обнять его. Но я просто сидела и молчала.
– Ты не моя мама, – продолжал он, глядя мне в глаза. – И слава Богу. Ты – Ирина. Ты держишь эту семью на себе. Ты делаешь то, что я даже представить не мог. И я... прости меня. Прости, что не видел. Что не ценил. Что сравнивал тебя с мамой, будто ты должна быть такой же. Ты не должна. Ты – другая. И ты лучше. Потому что ты делаешь всё это, не ожидая благодарности. Просто потому что любишь нас.
Слёзы покатились по моим щекам. Я не могла сдержаться. Все эти недели, месяцы, годы я ждала этих слов. Просто хотела, чтобы он увидел меня. Чтобы понял. И вот теперь он говорит это – и я не знаю, что ответить.
– Спасибо, – прошептала я. – Просто спасибо.
Он встал, подошёл ко мне, обнял. Я уткнулась лицом ему в плечо и плакала. От усталости, от обиды, от облегчения. Он гладил меня по голове и повторял: «Прости, прости, прости».
Я не простила сразу. Это было бы слишком легко. Но что-то изменилось. Алексей начал помогать. Не из жалости, не для галочки – по-настоящему. Он стал забирать детей из садика, когда я задерживалась на работе. Готовил ужин – пусть и не так, как я, но старался. Убирал за собой, укладывал детей спать, читал им сказки. И не жаловался. Просто делал.
Свекровь тоже изменилась. Она приходила помогать с детьми – но не контролировала, не учила меня жить. Просто поддерживала. Однажды я застала её на кухне, когда она мыла посуду. Я хотела остановить её, но она покачала головой.
– Дай мне помочь, Ирина. Не из жалости. Просто потому что могу. Ты заслуживаешь поддержки.
Я улыбнулась. Впервые за долгое время – не через силу, а искренне.
Дети тоже изменились. Они стали замечать, что я делаю. Миша однажды сказал: «Мам, спасибо, что ты нас кормишь и одеваешь. Папа говорит, это очень трудно». Я расплакалась прямо на кухне. Обняла его и долго не отпускала.
А Алексей... он впервые за годы посмотрел на меня не как на жену, которая должна всё делать, а как на человека. На женщину, которая устаёт, которой бывает трудно, которая имеет право на усталость и слабость. И это было дороже всех слов.
Однажды вечером мы сидели на кухне вдвоём. Дети спали, дом был убран. Я пила чай, смотрела в окно. Алексей взял меня за руку.
– Знаешь, – сказал он тихо, – я понял одну вещь. Ты не обязана быть идеальной. Не обязана быть как моя мама или как кто-то ещё. Ты просто должна быть собой. И я ценю тебя за это. За то, что ты есть. За то, что держишь нас всех. За то, что любишь. Спасибо тебе.
Я сжала его руку. И улыбнулась. В первый раз за очень долгое время я чувствовала – меня ценят. Не за идеальный порядок, не за вкусный ужин, не за чистые рубашки. А за меня саму. За Ирину. И это было самое важное.
Мы сидели молча, держась за руки. За окном темнело. Где-то в соседней комнате посапывали дети. Дом был наполнен тишиной и покоем. И я поняла – всё начинается заново. Но теперь уже по-другому. Теперь я не одна. Теперь нас двое. И это меняет всё.
________________________________________________________________________________________
🍲 Если вы тоже обожаете простые и душевные рецепты, загляните ко мне в Telegram — там делюсь тем, что готовлю дома для своих родных. Без лишнего пафоса, только настоящая еда и тепло кухни.
👉🍲 Домашние рецепты с душой — у меня во ВКонтакте.