первая часть
Вечер. Около семи. Нина открыла дверь сразу, испуганно.
— Игорь Данилович, что-то случилось?
Игорь вошёл, огляделся. Медвежонок спал у печки, укрытый одеялом, дышал ровно, спокойно. Уже окреп, потяжелел, шерсть блестела, лапки подрагивали во сне.
— Закрывайтесь на засов, — сказал он, глядя ей в глаза. — На ночь, на засов. Окна тоже закройте. Никого не впускайте. Никого. Поняли?
Нина побледнела, губы задрожали.
— Они… они придут?
— Не знаю. Но лучше перестраховаться. У вас ружьё есть?
Она кивнула.
— Павлова ТОЗ, одностволка, в сенях. Зарядите. Патроны картечью, держите рядом.
— А вы?
— Я буду рядом, снаружи, в лесу. Если что — услышу.
Она смотрела долго, прищурившись, будто читала между строк. Потом кивнула.
— Спасибо.
Игорь ушёл до темноты. Нашёл место под большой елью в пятидесяти метрах от дома — хороший обзор на крыльцо, двор, подступы со всех сторон. Устроился, укрылся лапником. Ружьё рядом заряжено, патроны в холщовом мешочке под рукой.
Ночь опустилась быстро, как занавес. В окнах дома зажёгся свет — тусклый, жёлтый, тёплый, как мёд. Виден силуэт: Нина ходила по дому, хлопотала, склонялась над печкой. Потом свет погас — легла спать.
Игорь сидел в темноте, смотрел на дом. Тихо. Только ветер шумел в ветвях, перебирал хвою пальцами. Сова ухала далеко, протяжно, тоскливо. Потом услышал вой — тонкий, протяжный, далёкий. Волки. Перед охотой воют, сзывают стаю, делят территорию.
Вой шёл с севера, в трёх-четырёх километрах. Игорь прислушался. Ещё один — ближе, отчётливее. Третий. Стая большая, голосов пять-шесть, может, семь. И двигались сюда, к дому.
Волки редко подходят к жилью — боятся людей, огня, собак. Но весна была холодная, затяжная. Еды мало, дичь ушла вглубь. Стая голодная, отчаянная. А здесь запахи: козы, молоко, медвежонок. Лёгкая добыча. Рискнут подойти.
Вой приближался. Игорь поднял ружьё, снял предохранитель. Прислушивался к каждому шороху. Потом увидел: тени по краю поляны. Серые, быстрые, бесшумные, как призраки. Волки шли кругом, обходили дом, нюхали воздух. Один остановился в двадцати метрах от крыльца. Принюхался, поднял морду. Крупный, с тёмной гривой на загривке — вожак.
Игорь прицелился, выстрелил в воздух. Грохот разорвал тишину, как гром. Волки метнулись в стороны, исчезли в темноте между деревьями. Вожак обернулся последним — посмотрел в сторону Игоря жёлтыми глазами, светящимися, как угли. Потом ушёл.
В доме зажёгся свет. Нина выглянула в окно, бледная, испуганная. Игорь вышел из-за ели, помахал рукой.
— Всё нормально! Это я, волки были, отогнал!
Она кивнула, закрыла окно. Свет не погас — не спала больше. Слишком страшно после воя и выстрелов.
Игорь перезарядил ружьё, вернулся на место. Волки не появлялись, но он знал: вернутся. Завтра, послезавтра. Пока медвежонок здесь, пока запах молока и крови разносится по лесу.
Сидел до рассвета, не смыкая глаз. Думал. Вспоминал Аллу, бывшую жену. Не вспоминал о ней много лет — старался запереть воспоминания в дальний угол. Больно было. Но сейчас, глядя на дом Нины с тёплым светом в окне, услышал её слова из последнего вечера:
— Ты не умеешь быть рядом, Игорь. Ты всегда где-то далеко, даже дома. Я тебе не нужна. Никто не нужен.
Тогда не понял. Обиделся, замолчал, ушёл в себя глубже. Девятнадцать лет прятался в тайге, доказывал, что она неправа, что справится один. А теперь, глядя на дом, где спали Нина с медвежонком, вдруг осознал: Алла была права. Он не умел быть рядом — боялся. Боялся привязаться, потерять, снова почувствовать ту боль. Острые, режущую, невыносимую.
Девятнадцать лет бежал от людей, от боли, от жизни. Но эти двое — женщина и медвежонок — за несколько дней сделали то, чего не смогла тайга. Заставили захотеть остаться, быть рядом, защищать. Может, наконец научится?
Утром обошёл территорию. Следы волков — везде. Стая кружила вокруг дома всю ночь после выстрела. Не ушла далеко, пряталась в кустах, ждала. Пять-шесть зверей, крупные, взрослые, голодные. Подходили к крыльцу, окнам, козьему загону. Проверяли, нюхали, царапали когтями землю. Учуяли медвежонка. Вернутся. Сегодня ночью, завтра. Обязательно.
День девятнадцатого мая. Игорь вошёл в дом, когда солнце едва поднялось над сопками. Нина уже встала, растопила печку — дрова потрескивали, выбрасывая искры в трубу. Медвежонок лежал на одеяле, открыл глаза, смотрел по сторонам круглыми бусинками. Живой, бодрый. За ночь окреп, шерсть распушилась, глаза блестели.
— Как он? — спросил Игорь.
— Ночью просыпался, кормила. Выпил почти полбутылочки. Сейчас снова будет есть.
— Это хорошо.
Нина налила чай из закопчённого чайника, придвинула кружку. Села напротив. Смотрела усталыми глазами — круги под ними тёмные, глубокие, как синяки.
— Игорь Данилович, волки вернутся?
— Да. Учуяли медвежонка, будут приходить.
— А браконьеры?
— И браконьеры тоже.
Она молчала. Пальцы сжимали кружку крепко. Потом тихо:
— Может, отдать его, медвежонка? Пусть забирают. Зачем нам такие проблемы?
Игорь смотрел долго. Она сидела, опустив глаза в стол. Руки дрожали мелкой дрожью, глаза блестели — не от страха, от слёз, которым не давала пролиться.
— Вы правда хотите его отдать?
Не ответила сразу. Качнула головой медленно, еле заметно.
— Нет. Не хочу.
— Тогда не отдадим.
Она подняла голову, посмотрела.
— А как?
— Справимся. Вдвоём.
Слабо улыбнулась — первая улыбка за утро, робкая, неуверенная. Кивнула.
Днём медвежонок окреп настолько, что пытался вставать. Шатался на неуверенных лапах, падал, упрямо поднимался снова. Нина смотрела — на лице нежность, смешанная с гордостью.
— Смотрите, какой сильный стал!
Вынесла его во двор подышать. Посадила на траву, присела рядом. Медвежонок огляделся, принюхался к миру. Увидел бабочку — белую, порхающую над травой, садившуюся на жёлтый одуванчик.
Замер, вытянул морду. Медленно потянулся лапой. Бабочка вспорхнула. Медвежонок взмахнул резко, промахнулся, потерял равновесие, чуть не завалился. Нина успела поймать.
— Ой, осторожно!
Игорь усмехнулся.
— Охотник из него ещё тот!
Нина рассмеялась — искренне, звонко, впервые за много дней. Смех был настоящим, живым, как ручей после долгой зимы. Игорь смотрел и думал: какой красивый у неё смех. Когда смеялась, морщинки у глаз разглаживались, лицо молодело на десять лет. Она становилась просто женщиной — доброй, тёплой, живой. Не усталой вдовой, сломленной жизнью.
Нина подняла медвежонка, прижала к груди.
— Ну что ты, неуклюжий. Ещё маленький для охоты.
Тот пискнул, лизнул её в щёку шершавым языком. Нина засмеялась снова — тихо, нежно. Игорь отвернулся, сделал вид, что проверяет забор. Потом действительно проверил — и нашёл. Проволока на заборе козьего загона перерезана. Три нити, свежие порезы, блестящие на солнце. Браконьеры приходили ночью, пока Игорь сидел в засаде под елью.
Проверяли периметр, готовились к атаке. Осмотрел следы. Те же кроссовки сорок четвёртого размера. А на стволе соседнего дерева на уровне глаз было вырезано ножом. «Уходи». Игорь провёл пальцами по буквам. Свежие, сегодня утром вырезаны.
- Что там? — окликнула Нина.
- Ничего, проволоку проверяю, починю.
Она кивнула, понесла медвежонка в дом.
Игорь стоял у забора, смотрел на надпись. Они рядом, наблюдают каждое движение, давят психологически, пытаются запугать, сломать волю, ждут, когда сдадимся. Не дождутся. К вечеру Игорь вернулся на кордон за патронами. Нина осталась дома, заперлась на все засовы. На пороге кордона лежала мёртвая ворона. Чёрная, большая. На крыле была привязана нитка записка.
- Следующим будешь ты.
Игорь скомкал записку, бросил в печку. Ворону отнёс в лес, подальше от дома. Обошёл кордон по периметру. Следы свежие, двое, те же самые. Ходили вокруг, проверяли окна, заглядывали внутрь через щели в ставнях. Видели, что его нет, знают его расписание до минуты, знают, где он, когда он, сколько времени отсутствует. Следят постоянно, как волки за добычей.
Игорь собрал вещи быстро, патроны, ещё две пачки, продукты, верёвку, топор, запасное бельё. Решил твёрдо, больше на кордон не возвращается, будет жить у Нины, охранять её и медвежонка, пока всё не закончится, так или иначе. Закрыл дверь, ушёл до темноты. Браконьеры где-то рядом, в лесу. Готовятся действовать. Сначала давят психологически, записки, угрозы, мертвые птицы.
Запугивают, ломают, показывают свою силу. Ждут удобного момента, темноты, когда Игорь будет один, далеко от Нины, когда смогут взять медвежонка без свидетелей, без шума, без выстрелов. Скоро они придут. Игорь это чувствовал кожей, нутром. И нужно быть готовым. Ночь с девятнадцатого на двадцатое мая, около двух часов ночи. Игорь сидел под елью в пятидесяти метрах от дома.
Ружьё на готове, патроны под рукой. Темнота густая, непроглядная. Луны не было, только звёзды тусклые мерцали между ветвями. Услышал шаги, с двух сторон окружают. Потом запах дыма, острый, едкий. Поднял голову, дым поднимался над сараем чёрным столбом. Кто-то поджигал. Керосин, может, бензин. Огонь вспыхнул с треском, взметнулся к небу оранжевым языком.
План был ясен. Один поджигает, отвлекает. Второй крадётся к дому, ворвётся, пока тушит пожар, схватит медвежонка и убежит. Игорь выхватил ракетницу, навёл в небо, выстрелил. Вспышка. Яркая, красная, ослепительная. Ракета взлетела со свистом, взорвалась над поляной звездой. Всё осветилось, как днём — дом, сарай, фигуры людей. Две тени застыли, ошарашенные.
Сигнал тревоги. Если патруль в радиусе десяти километров, увидят, приедут.
продолжение