Игоря разбудило царапанье по брёвнам. Рука сама потянулась к ружью — рефлекс, отточенный девятнадцатью годами в тайге. Двустволка лежала у изголовья, холодная, знакомая до последнего зазубренного миллиметра на прикладе.
Игорь замер, вслушиваясь в темноту. Тишина давила на барабанные перепонки. Потом снова: царапанье, медленное, методичное, будто кто-то проводил когтями по стене избы, проверяя на прочность.
Медведь.
Игорь бесшумно поднялся с топчана — ступни нащупали холодный пол. Продавленный матрас скрипнул, и звук показался оглушительным в ночной тишине. Он замер, считая удары сердца: раз, два, три… За окном царапанье прекратилось. Зверь тоже слушал.
Игорь подошёл к окну, прижавшись спиной к стене. Луна висела почти полной, заливая поляну перед кордоном мертвенным серебром.
В этом свете он увидел её. Медведица — огромная, метра полтора в холке, а на задних лапах все три потянет. Шерсть бурая, с розоватым отливом под луной, на груди белое пятно размером с ладонь. Она обходила сарай по кругу, принюхиваясь к брёвнам, царапая когтями дерево. Тень её падала на землю чудовищная, нереальная.
Игорь вспомнил: вчера принёс из амбара мешок с крупой, собирался засыпать в бачок. Устал, забыл. Мешок так и висит на крюке у сарая. Медведица остановилась как раз возле него. Встала на задние — почти три метра. Сорвала мешок одним движением, разорвала когтями, будто это была не грубая мешковина, а бумага. Крупа посыпалась на землю тихим шорохом, похожим на дождь по листве. Медведица наклонилась, принюхалась, толкнула лапой.
Не тронула. Сухое зерно ей не нужно. Ей требовалось мясо, рыба, сало — что угодно живое или хотя бы жирное после долгой зимней голодовки.
Игорь стоял с ружьём наготове, палец на спусковом крючке. Двадцать метров. Картечь двенадцатого калибра — не промажешь. Но раненый зверь опаснее здорового вдесятеро, а весной медведи после спячки злые, голодные, отчаянные.
А раненая медведица с медвежатами где-то в лесу — это кошмар наяву. Она будет защищать детёнышей до последнего вздоха, разорвёт любого, кто встанет между ней и выводком.
Игорь медленно опустил ружьё.
«Пусть уходит».
Медведица постояла ещё минуту, покачиваясь, будто раздумывая. Потом развернулась и пошла к лесу — медленно, тяжело, голова низко опущена. Скрылась в темноте между кедрами.
Треск веток, хруст наста. Где-то в низинах ещё лежал снег, не успевший растаять за короткую весну. Потом тишина вернулась, плотная и влажная, как мох.
Игорь вернулся на топчан, положил ружьё рядом. Руки дрожали мелкой дрожью — адреналин. Во время опасности ты спокоен, холоден, собран, как хирург над операционным столом. После трясёт, будто лихорадка.
Он лёг, уставился в потолок, где копоть от печки за годы нарисовала причудливые узоры. Спать больше не мог.
Перед глазами стояла медведица — белое пятно на груди, круглые уши, умные глаза. Если вернётся завтра, послезавтра — один неверный шаг, и всё кончится.
Игорь закрыл глаза, но сон не шёл. Вместо него пришли воспоминания.
2004 год.
Зима.
Игорь — участковый полицейский, двадцать шесть лет. Ещё верит, что может что-то изменить. Вызов в частный дом на окраине. Соседи жаловались на крики. Дверь открыла женщина с разбитым лицом: левый глаз заплыл, губа рассечена, на лбу рана величиной с монету. Кровь текла по щеке, капала на застиранный халат.
— Упала, — сказала она тихо, не глядя в глаза.
За её спиной, в прокуренной комнате на диване, сидел муж — мясистый, красный, с бутылкой в руке. Смотрел на Игоря с ленивым презрением.
— Чего надо, мент? Жена сказала, упала. Или ты не веришь?
Игорь смотрел на женщину, на её опущенные глаза, на руки, которые она прятала в рукавах халата.
— Напишите заявление, — сказал он тихо, — и я его заберу. Прямо сейчас.
Она подняла глаза — полные страха, мольбы, отчаяния.
— Я упала, товарищ лейтенант. Честное слово.
Игорь стоял на пороге ещё минуту, потом развернулся и ушёл. Заявления не было, дела не было. Через месяц её нашли мёртвой. Муж сказал, что упала с лестницы. Соседи молчали — боялись.
Другое воспоминание наложилось сверху, как слайды в старом проекторе.
Подвал пятиэтажки, середина марта. Труп подростка 14 лет. Одноклассники забили арматурой, сдал их учителю за списывание на контрольный. Игорь стоял над телом, смотрел в мертвые глаза мальчишки, и что-то переломилось внутри, хрустнуло, как сухая ветка под ногой. Люди способны на большее зло, чем звери. Зверь убивают, чтобы жить. Человек, потому что захотелось.
2005 год. Май. Вечер.
Алла пришла домой после работы, сняла туфли в прихожей и прошла на кухню. Села напротив. Посмотрела Игорю в глаза, спокойно, почти безразлично. - Ты плохой муж, Игорь. Больше мы не вместе.
Он не сопротивлялся, знал, что она права. Он был эмоционально далёк, замкнут в себе, приносил работу домой не в бумагах, а в душе.
Ночами не спал, лежал смотрел в потолок, прокручивал в голове ужасы, которые видел. Женщина с разбитым лицом, мальчишка в подвале, кровь на стенах. Алла пыталась достучаться, но он не пускал, отгораживался молчанием, как кирпичной стеной. Детей не успели, это больнее всего. Теперь Игорю 46, поздно. Жизнь прошла мимо, как поезд мимо полустанка, где ты не успел выйти.
Рассвет 18 мая 2024 года пришёл неохотно.
Сначала серый свет просочился сквозь щели в ставнях, потом полоса розового легла на пол. Где-то далеко запела первая птица, звонко, радостно, будто мир не полон боли и разочарований. Игорь поднялся, растопил печку. Буржуйка советская, ещё деда, железная, с трещиной на боку, из которой в морозы вырывались искры.
Подбросил сухих веток, раздул огонь. Поставил на плиту закопчённый чайник, нарезал сало ломтями. Достал из мешка сухари, жёсткие как подошва. За окном просыпалась тайга. Кедры стояли стеной, тёмно-зелёные, почти чёрные в утреннем тумане. Сопки синели вдали, будто нарисованные акварелью. Солнце пробивалось сквозь ветви косыми лучами, и в них плясала пыльца, золотая и невесомая.
Красота первозданная, древняя, равнодушная к человеку. Здесь, в тайге, Игорь нашёл то, чего не мог найти среди людей. Не покой, покоя не было и не будет, но тишину. Тишину, где не слышно человеческого зла. Чай закипел. Игорь налил в жестяную кружку, отхлебнул. Крепкий, обжигающий, с привкусом дыма от печки. Взгляд зацепился за полку над столом.
Там в деревянной рамке лежала фотография лицом вниз. Он не мог её выбросить, но и смотреть не мог.
Свадьба, 2002 год.
Он и Алла, молодые, счастливые, не знают, что через три года всё рухнет. Игорь отвернулся, допил чай залпом. Девятнадцать лет одной и той же жизни. Обход участка по двадцать километров в день. Проверка капканов браконьеров, учёт зверей, журнал наблюдений.
Раз в неделю выход на связь по рации со старшим инспектором. Диалог всегда один и тот же.
- Всё нормально, Крутов?
- Нормально.
- Хорошо.
Связь отключалась с треском помех. Девятнадцать лет он оформился егерем заповедника, получил кордон и ушёл в тайгу. Зачем было возвращаться? В городе ничего не держало. Здесь всё просто, понятно, без фальши. Игорь допил чай, поставил кружку на стол, взял ружьё. Двустволка, двенадцатый калибр, картечь. Проверил патроны, оба ствола заряжены.
Повесил на ремень, накинул куртку. Вышел на крыльцо. И замер. Следы медведицы были повсюду. Крупные отпечатки лап, двадцати сантиметров поперечники, глубокие и чёткие во влажной земле. Глубокие царапины на брёвнах сарая, борозды глубиной палец, будто кто-то правил ножом по дереву. Она обошла кордон по кругу, проверяла.
У сарая валялся разорванный мешок. Крупа рассыпана по земле. Воробьи суетились, склёвывая зёрна. Чирикали возмущённо, будто он нарочно устроил им пир. Игорь присел на корточки, провёл рукой по следу. Свежий, влажный, ещё не успел подсохнуть на утреннем солнце. Медведица крупная, здоровая. Вес килограммов под двести, а то и больше. Белое пятно на груди он запомнил.
Если встретит снова — узнает. Игорь закинул рюкзак на плечи в шесть утра. Брезентовый, советский, тяжелый как грех. Термос с чаем, сухари в тряпице. Журнал учетов в клеенке, бинокль дедовский. Трофейный с сорок пятого. Линзы до сих пор не помутнели. Финка на пояс. Ракетница в боковой карман. Красная, сигнальная. На случай, если зверь не поймёт, кто здесь главный.
Рация в нагрудный карман. Ружьё на ремень. Проверил патроны. Картечь. Оба ствола заряжены. Предохранитель. Готов. Солнце поднималось над сопками, прожигая туман медленно, неохотно. Игорь шёл на север по старой лесовозной дороге. Колея глубокая, заросшая травой по пояс. Лесовозы не ходили лет десять, с тех пор, как участок закрыли, вырубку запретили.
Дорога умирала, зарастала. Через год-два исчезнет совсем, и тайга возьмёт своё обратно.
Следы читал автоматически, даже не задумываясь. Лось прошёл утром. Копыта глубокие, чёткие, самец крупный. Косули паслись у ручья. Примята трава, помет свежий, ещё не успел подсохнуть. Лисий след вел к старой вырубке. Мышковала, охотилась, нос в землю.
Первые четыре километра прошёл спокойно. Обычный день, обычный обход. Журавли кричали в небе, тоскливо, протяжно. Дятел долбил кору где-то справа, методично, упрямо. Белка стрекотала вдалеке, ругаясь на весь лес. На четвёртом километре увидел капкан. Игорь остановился как вкопанный. Капкан лежал прямо на тропе, слегка присыпанный хвоей. Маскировка дилетантская, но для зверя сойдёт.
Железные дуги раскрыты, пружины взведены, цепь уходила в землю к вбитому колу. Присел на корточки, осмотрел не касаясь. Самоловная конструкция, запрещенная законом с 92-го года. Калечат зверей, ломают лапы, кости. Животное умирает несколько дней в муках, пока браконьеры не соизволят проверить. Обезвредил капкан палкой с безопасного расстояния. Сунешь руку и пружины сожрут пальцы, как орехи.
Механизм захлопнулся с глухим металлическим лязгом, злым и резким, словно челюсти. Пружины сильные, сломают ногу лосью или человеку. Поднял капкан, повертел в руках. Новый, заводской. Ржавчина свежая, в дождь попал, но стоял недавно, часов пять, не больше. Значит, выставили ночью, пока он спал и медведица царапала бревна. Земля вокруг примята.
Присмотрелся отпечаток подошвы, кроссовки. Рисунок протектора ёлочкой. Размер сорок третий, может сорок четвёртый. Мужчина крупный, килограммов сто, по глубине следа видно. Браконьеры. Игорь выпрямился, оглянулся.
Тайга молчала. Птицы смолкли разом, белка замерла на ветке, смотрела блестящими бусинками глаз.
Положил капкан в рюкзак.
Улика.
Пошёл дальше, но уже внимательнее, оглядываясь каждые десять метров, через пятьсот метров второй капкан. На звериной тропе у водопоя, там, где косули приходят на рассвете. Ещё триста метров третий. У солонца, куда олени лижут соль.
Обезвредил оба, забрал. Рюкзак потяжелел килограммов на десять.
Железо звенело при ходьбе. Противный звук, похожий на цепи.
Системная работа. Профессиональная. Капканы расставлены осознанно. На тропах у водопоев, у кормовых точек. Это не случайные любители с перепугу. Это опытные браконьеры. Минимум двое, может, трое. Остановился, достал рацию, нажал кнопку.
- Станция, станция, я Крутов, северный участок, четвертый километр от кордона.
Обнаружил три браконьерских капкана, запрещенная конструкция. Браконьеры в районе, прошу подкрепление, приём.
Тишина. Треск помех, словно кто-то жует фольгу. Потом голос старшего инспектора. — спокойный и усталый, да более равнодушный.
— Крутов, станция, принял. Подкрепление вышлю завтра с утра. Сегодня все патрули на южном участке, медведь задрал корову у деревни.
Будь осторожен, не вступай в контакт с браконьерами. Если увидишь, отходи, фиксируй приметы, прием.
— Завтра. Конечно. Всегда завтра.
— Понял, Крутов. Конец связи.
Убрал рацию, расстегнул кобуру ружья, снял предохранитель. Патроны на месте, картечь, двенадцатый калибр. С двадцати метров остановят любого, и зверя, и человека.
Пошёл дальше.
продолжение
https://t.me/+JxwqfqaBz_NjN2Ri