первая часть
2017 год, июль.
Жара стояла такая, что асфальт плавился. Брат приехал в гости с женой и новорождённым сыном Митей — крошечным, розовым, беззащитным, целиком умещавшимся на ладонях. Она держала его, качала, пела колыбельную голосом, которого Павел не слышал много лет.
— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…
Митя сжимал её палец кулачком размером с грецкий орех. Павел стоял рядом, обнимал её за плечи, смотрел, улыбался. Потом наклонился, шепнул на ухо:
— Скоро и у нас будет.
Через месяц — клиника. Белые стены, запах хлорки, жёсткий стул под спиной. Врач, женщина средних лет, усталая, с синяками под глазами, смотрела на анализы, качала головой медленно, словно маятник.
— Нина Фёдоровна, к сожалению, бесплодие вторичное. В вашем возрасте лечение малоэффективно. Вам сорок два, шансы практически нулевые.
Нина сидела, смотрела в окно. За стеклом цвели тополя, пух летел, как снег в июле. Павел взял её за руку, сжал крепко, до боли.
— Ничего, милая, — сказал он тихо. — Мы с тобой и так счастливы.
Но она видела боль в его глазах. Он тоже хотел детей, просто любил её достаточно сильно, чтобы соврать.
2020 год, август. Павел упал в огороде между грядками помидоров. Инфаркт, сорок семь лет. Скорая ехала из посёлка сорок минут — не успела. Нина стояла над ним на коленях, держала за руку, шептала:
— Не уходи, Паша, не уходи…
Но он ушёл. И ребёнка так и не было. Никогда не будет. Ей сорок девять. Время ушло безвозвратно, как вода сквозь пальцы.
Нина занесла медвежонка в дом, постелила у печки старое одеяло, положила его. Тот лежал неподвижно, дышал еле заметно — грудка поднималась и опускалась слабо, будто крылья умирающей птицы.
— Он совсем слабый, — сказала она тихо, ощупывая осторожно. — Обезвожен, холодный. Сколько он без матери?
— Часов десять, может, больше.
Нина кивнула, поднялась решительно.
— Ему нужно молоко. Сейчас.
Подошла к полке, достала что-то, обернулась. В руках — детская бутылочка, пластиковая, с резиновой соской. Старая, выцветшая, но чистая до скрипа.
Игорь смотрел на бутылочку, потом на Нину. Откуда у неё детская бутылочка? Нина замерла. Пальцы сжали пластик крепче, побелели костяшки. Молчала секунду, две, потом тихо:
— Племянник гостил. Хранила на всякий случай.
Голос дрогнул еле заметно. Игорь кивнул, отвернулся. Не его дело. У каждого своя боль, свои раны, которые не заживают годами.
Нина прошла к печке, налила из чугунка воды в кастрюльку, поставила греться. Ушла в сень, вернулась с бидоном козьего молока. Налила в кружку, разбавила тёплой водой — примерно один к двум, на глаз, но точно.
— Молоко нужно разбавлять, — говорила она, помешивая ложкой. — Козье слишком жирное для малышей. А температура — как у матери, тридцать семь градусов.
Игорь удивился.
— Откуда вы знаете?
Она не ответила, только улыбнулась — грустно, едва заметно, словно вспомнила что-то давнее и горькое. Молоко нагрелось. Нина капнула себе на запястье, проверила. Как мать проверяет молоко для младенца — инстинктивно, не задумываясь. Кивнула удовлетворённо, налила в бутылочку.
Присела рядом с медвежонком.
— Ну давай, малыш, — шепнула. — Давай, пей.
Взяла его на руки, поднесла соску к мордочке. Медвежонок не реагировал, лежал безвольно, голова откинута.
— Давай, малыш, пей. Тебе нужно.
Нина осторожно приоткрыла пасть, вложила соску. Молоко капнуло на язык. Медвежонок дёрнулся слабо, будто от удара током. Ещё раз — язык шевельнулся неуверенно. Вот так. Молодец. Он начал сосать — медленно, слабо, но сосать. Молоко уходило по капле.
Нина держала бутылочку терпеливо, гладила его по голове свободной рукой, шептала тихое, ласковое:
— Пей, малыш. Всё хорошо. Я с тобой. Всё будет хорошо.
Игорь стоял у двери и смотрел. На Нину в тёплом свете от печки. Она склонилась над медвежонком, гладила его, улыбалась. Улыбалась. Первый раз за четыре года он видел её настоящую улыбку — живую, тёплую, словно солнце сквозь тучи. Что-то сжалось в груди. Не жалость — что-то другое.
Что-то, чего он не испытывал много лет. Что-то давно забытое, похороненное под слоями одиночества и разочарований. Игорь быстро отвернулся, сделал вид, что смотрит в окно.
Медвежонок сосал молоко медленно, но упорно. Выпил половину бутылочки, потом замер. Нина убрала соску, подняла его вертикально, погладила по спинке — как младенцев после кормления, чтобы воздух вышел. Медвежонок тихонько рыгнул.
Нина рассмеялась — тихо, но искренне. Звук непривычный, почти забытый в этом доме.
— Вот так. Молодец.
Положила его обратно на одеяло, укрыла краем. Медвежонок вздохнул глубоко, свернулся клубочком. Дыхание стало ровнее, живее.
— Он выживет, — сказала Нина тихо.
Сидела рядом, гладила его, смотрела не отрываясь — будто боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе, если отвернётся хоть на миг.
Игорь откашлялся.
— Спасибо, Нина Фёдоровна. Вы его спасли.
Она подняла голову, посмотрела на него. Глаза блестели.
— Выживет?
— Выживет. Вы всё правильно сделали.
Нина кивнула, снова посмотрела на медвежонка, погладила ещё раз — нежно, медленно, будто прикасалась к чуду. Потом поднялась.
— Чаю хотите?
— Не откажусь.
Они сели за стол. Нина налила крепкого чая с травами — зверобой и душица, собранные ею самой в июле, когда сила максимальная. Медвежонок спал у печки, укрытый одеялом, дышал ровно, посапывал тихонько.
Игорь рассказал всё: про убитую медведицу с белым пятном на груди, про находку медвежонка под корнями, про браконьеров, капканы, следы. Что его нужно держать временно, недели две-три, пока не окрепнет. Потом передать в питомник или выпустить в лес.
Нина слушала молча, кивала. Потом спросила:
— Разве можно держать медведя дома? Это же дикое животное.
— Можно, если есть основания. Я егерь, беру ответственность на себя. Скажу, что выхаживаю осиротевшего детёныша для выпуска.
— А если проверят?
— Не проверят. Докладываю раз в неделю по рации, и всё. Сюда никто не приезжает месяцами.
Нина кивнула, задумалась. Посмотрела на медвежонка, потом на Игоря.
— А вы будете помогать?
— Каждый день буду приходить, проверять, еду приносить. Вы не останетесь одна.
Она молчала.
Пальцы сжимали кружку крепко, до побелевших костяшек. Потом тихо:
— А ухаживать — это я буду, если согласны. Кормить, греть, следить. Я помогу, но мне нужен постоянный помощник.
Нина смотрела на медвежонка долгим взглядом. Тот спал, посапывал. Лапка дёрнулась во сне — будто бежал за чем-то. Маленький, беззащитный, живой.
Она повернулась к Игорю.
— Согласна.
Голос твёрдый, без тени сомнений. Игорь выдохнул — не знал, что задерживал дыхание.
— Спасибо.
— Не за что. Он же крошечный совсем. Как я его оставлю?
Игорь допил чай, поднялся.
— Мне нужно на кордон. Завтра утром приду, проверю, как он.
Нина кивнула, проводила до двери. На пороге остановилась, посмотрела в глаза.
— Игорь Данилович, спасибо, что принесли его сюда. Ко мне.
Игорь не знал, что ответить, просто кивнул молча. Пошёл по тропе обратно к кордону. Обернулся раз — Нина стояла на крыльце, смотрела вслед. Потом развернулась, вошла в дом.
Игорь шёл по тайге и думал: Нина изменилась. За пару часов — до неузнаваемости. Плечи расправились, голос окреп, глаза заблестели живым светом. Будто что-то проснулось внутри после долгого мёртвого сна. Медвежонок вернул её к жизни. Маленький, беспомощный, нуждающийся в ней. Дал то, чего она была лишена всю жизнь: смысл, цель. Того, кто нуждается в её заботе, тепле, руках.
Игорь шёл по тайге и впервые за много лет чувствовал, что сделал что-то правильное. Не по закону — по совести.
Обратно к кордону он шёл медленно, прислушиваясь к каждому шороху. Солнце клонилось к закату, прожигая стволы кедров косыми лучами. Тени вытягивались длинными полосами между деревьями, словно пальцы, тянущиеся за ним. Тихо. Слишком тихо.
На втором километре от дома Нины увидел след. Остановился, присел на корточки. Свежий, пару часов, не больше. Кроссовки, размер 43–44. Рисунок протектора знакомый — ёлочкой, такой же видел утром у капканов. Тот же человек.
Пошёл по следу. Тот вёл с дороги в сторону, к большой ели в тридцати метрах от тропы — там, где открывался хороший обзор на дом Нины. Подошёл к ели, огляделся. Кто-то стоял здесь. Долго стоял.
Трава примята под весом тела, на коре царапины, облокачивался, ждал. На земле два окурка, прима, дешёвые сигареты, которые курят только от безденежья или привычки. Поднял один, ещё тёплый. Часа два назад погасили. Кто-то стоял здесь, курил, смотрел на дом Нины, наблюдал. Игорь выпрямился, посмотрел в сторону дома. Отсюда видно всё. Крыльцо, окна, двор, козий загон.
Видно, кто заходит, кто выходит, сколько времени остаётся. Браконьеры следили за ним. Видели, как он принёс медвежонка к Нине. Видели всё. Тревога сжала грудь холодной рукой, выдавила воздух из лёгких. Игорь быстро пошёл к кордону. Нужно забрать припасы, патроны, вернуться к Нине. Если браконьеры знают, где медвежонок, они придут.
Обязательно придут. Кордон встретил открытой дверью. Игорь замер на пороге. Дверь распахнута настежь, качалась на петлях со скрипом, жалобным протяжным. Он её закрывал. Точно закрывал. Утром перед обходом на засов. Ружьё в руки, предохранитель снят. Вошёл осторожно, прижимаясь спиной к стене. Погром. Вещи разбросаны по полу.
Одежда, посуда, книги с вырванными страницами. Топчан перевёрнут, матрас разорван, вываливалась солома. Стол сдвинут к стене. На полке, где стояла рация, пусто. Рация валялась на полу. Провода вырваны с корнем, корпус разбит в дребезги. Запасная рация из ящика под топчаном пропала. Связь потеряна полностью. На столе листок бумаги, придавленный ножом. Лезвие вошло в дерево глубоко, до рукояти.
Игорь подошёл, прочитал.
Егерь, не лезь ни в своё дело. Медвежонка верни, иначе пожалеешь, и бабка твоя пожалеет.
Почерк кривой, буквы угловатые. Писал кто-то малограмотный, торопился, злился. Игорь сжал кулаки до хруста костяшек.
Бабка, они про Нину. Угрожают Нине.
Вышел на улицу, пошёл к сараю, где стоял УАЗ.
Машина на месте, но что-то было не так. Присмотрелся, все четыре колеса спущены. Не просто спущены, проколоты ножом аккуратно в боковину, там, где не заклеишь, не накачаешь. Обошёл кордон по периметру. Следов двое. Те же кроссовки сорок четвёртого размера и вторые поменьше, сорок первого. Ходили везде, проверяли окна, дверь, сарай. Знали его расписание, распорядок дня. Следили, видели, как он выходит на обход с большим рюкзаком.
Поняли, уйдёт надолго. Дождались и пришли. Игорь вспомнил утреннее чувство слежки. На третьем километре ощущение чужих глаз на спине, мурашки по шее. Значит, они действительно наблюдали весь день. Знали каждый его шаг, каждое движение. До Сосновки сорок километров пешком. Без машины, без рации. Отрезан полностью.
Вернулся в дом, собрал рюкзак. Патроны, две пачки, пятьдесят штук, картечи, нож, топор, верёвка, спички, сухари. Запасное ружьё. Одностволка-тулка. Старая, с облупившимся лаком на прикладе, но надёжная. Две двустволки лучше, чем одна. Закинул рюкзак на плечи, закрыл дверь на засов изнутри, вылез через окно. Пусть думают, что он внутри, может, не сразу поймут. Пошёл обратно к Нине.
Быстро, почти бегом.
продолжение