первая часть
Лес молчал напряжённо, как бывает перед грозой.
Игорь оглядывался каждые десять шагов. Браконьеры где-то рядом. Может, прячутся в кустах. Может, наблюдают в бинокль. Может, целятся прямо сейчас в затылок.
Девятнадцать лет в тайге научили одному правилу: когда молчат птицы, жди беды.
Десятый километр, около одиннадцати утра.
Тишина была не такой, где слышен шорох листвы, далёкий стук дятла, стрекотание белки на ветке. А мёртвой, давящей. Птицы смолкли все разом. Лес замер, будто задержал дыхание.
Игорь остановился, прислушался. Ничего. Даже ветра нет.
Потом увидел воронов. Они кружили над поляной в пятистах метрах — чёрные точки в синем небе, словно пепел над костром. Кружат, но не садятся. Каркают тревожно, резко. Достал бинокль, навёл. Штук двадцать, может, больше. Опускаются низко, но на землю не садятся. Взмывают снова — боятся чего-то.
Убрал бинокль, проверил ружьё: предохранитель снят, патроны на месте. Свернул с дороги и пошёл к поляне напрямик через кусты — медленно, осторожно. Каждые десять шагов останавливался, слушал. Тишина. Только карканье впереди, громче, ближе.
Через сто метров запах ударил в нос — сладковатый, тяжёлый. Запах свежей смерти. Игорь сжал ружьё покрепче, пошёл дальше.
Поляна открылась внезапно. Вышел из-за кедра — и увидел медведицу. Она лежала на боку у края поляны, под старым выворотнем. Огромная, метра полтора в холке. Шерсть рыжевато-бурая, на груди белое пятно размером с ладонь. Та самая, что ночью приходила к кордону. Игорь узнал её сразу. Мёртвая.
Вороны кружили над ней, каркали, но на землю не садились — что-то их пугало. Может, запах человека, может, сама смерть. Игорь вышел на поляну медленно, ружьё наготове. Оглянулся — никого. Только мёртвый зверь, вороны в небе и тишина, похожая на вату в ушах.
Подошёл ближе. Медведица лежала на боку, лапы вытянуты, морда в траве. Глаза открыты, стеклянные, мутные, будто подёрнутые инеем. Мухи облепили пасть, ползали по языку. На шерсти тёмное пятно крови — одно, небольшое.
Присел рядом, осмотрел. Пулевое в грудь, чуть левее лопатки, прямо в сердце. Профессиональный выстрел. Один, точный, смертельный. Зверь не мучился, упал сразу. Провёл рукой по шерсти — ещё тёплая. Убили недавно, часов пять-шесть назад, на рассвете.
Значит, после кордона она пошла дальше искать еду. Голодная, отчаянная, измождённая зимой. И наткнулась на браконьеров.
Не повезло. Оглянулся внимательнее: лапы целы, жёлчный пузырь не вспорот. На чёрном рынке медвежья желчь стоит дорого — китайцы покупают, говорят, лекарство от всех болезней. Браконьеры обычно режут медведей ради этого. Желчь, лапы.
Но здесь ничего не тронули. Убили просто так. Ради убийства.
Гнев поднялся горячей волной, обжёг горло изнутри. Игорь выпрямился, сжал кулаки до хруста костяшек.
— Мерзавцы, — сказал он вслух в пустоту.
Убить живое существо без причины, без нужды — мерзость. Медведица пришла ночью на кордон, разорвала мешок, искала еду. Ничего плохого не сделала, не напала, ушла. А они застрелили её просто так, потому что могли.
Достал рацию, нажал кнопку.
— Станция, станция, я Крутов. Десятый километр, поляна у Старого Кедра. Убита медведица, пулевое ранение, браконьеры. Нужна опергруппа, фото, протокол. Приём.
Тишина. Нажал ещё раз.
— Станция, приём.
Треск помех. Рация хрипела, связь рвалась. Батарея садилась — индикатор мигал красным, как больное сердце. Нужно было зарядить вчера, забыл. Убрал рацию. Бесполезно. На кордоне есть запасная — вызовет оттуда.
Собрался уходить, когда услышал тихое скуление. Замер, прислушался. Снова тонкий жалобный писк, едва слышный, доносился слева из-под вывороченного кедра.
Игорь быстро подошёл, заглянул под корни — и увидел медвежонка. Тот лежал в ямке, свернувшись комочком. Маленький, но не крошечный: шерсть ржавая, мокрая, слипшаяся от росы. Глаза открыты, испуганные, чёрные, блестят. Месяца три-четыре от роду, судя по размеру — килограммов шесть-семь, с небольшую собаку.
Скулил тихо, жалобно, тыкался мордочкой в землю, ища мать. Игорь присел, протянул руку. Медвежонок вздрогнул, попытался отползти, но сил не было. Дрожал мелко всем телом, будто в лихорадке. Игорь взял его осторожно, поднял. Тяжелее, чем ожидал. Шерсть мокрая от росы и ночного холода. Обезвоженный. Сколько он здесь? Полдня? Больше? Мать убили на рассвете — значит, один с утра. Без молока, без тепла. Ещё немного — и умрёт.
Медвежонок пискнул слабо, ткнулся в ладони носом.
Не понимал ещё, что матери больше нет. Не понимал, что она лежит в трёх метрах, мёртвая, холодная, с мухами на морде. Что-то дрогнуло внутри. Не жалость, что-то другое. Что-то давно забытое. Игорь смотрел на этот тёплый комочек в своих грубых натруженных руках.
Маленький, беспомощный, доверчивый. Он не знал, что Игорь не его мать. Не знал, что она мертва. Просто искал тепла, защиты. А Игорь? Игорь девятнадцать лет не держал в руках ничего живого, что нуждалось бы в нём. Девятнадцать лет не был никому нужен по-настоящему. Избегал, прятался, боялся снова привязаться, снова потерять. Медвежонок пискнул снова, жалобно, тоненько.
И вдруг Игорь понял. Если оставить его здесь, малыш умрет через час, может два. От холода, от голода. Или волки найдут, разорвут за минуты. А он не может этого допустить. Не имеет права. Взять его нарушение закона. Диких животных нельзя забирать из природы, даже детенышей. Даже если они умирают. Закон есть закон. Но закон не греет, закон не кормит, закон не спасает жизни.
Игорь принял решение. Ладно, малыш, — сказал Тихо, — не оставлю тебя здесь. Снял куртку, завернул медвежонка. Тот затих сразу, успокоился. Тепло. Ему было холодно, а теперь тепло. Прижался к ткани, перестал дрожать. Игорь расстегнул рюкзак, аккуратно положил свёрток внутрь. Медвежонок пискнул недовольно, но вылезать не стал.
Застегнул рюкзак неплотно, чтобы воздух проходил. Встал, закинул рюкзак на плечи. Медвежонок зашевелился внутри, потом затих. Нужно молоко. Срочно. Иначе не выживет. Нина. У Нины Фёдоровны козы, значит, молоко есть. Она живёт в пяти километрах отсюда, на хуторе у реки. Вдова, четыре года одна после смерти мужа лесника.
Тихая, замкнутая. Видится редко, пару раз в год, когда Игорь мимо проходит. Здороваются, перекидываются парой фраз, не больше. Но сейчас она единственная надежда.
- Держись, малыш, - сказал Игорь, трогая рюкзак. - Сейчас тебя накормим. Пошёл быстро, почти бежал. Дорога знакомая, дойдет за час, может, чуть больше. Главное — успеть. Медвежонок лежал в рюкзаке тихо.
Сначала шевелился, пищал тихонько. Потом затих совсем, даже не шуршал. Игорь шёл быстрее, перешёл на бег. Рюкзак подпрыгивал на спине, ружьё стучало по боку, но ему было всё равно. На третьем километре остановился, снял рюкзак, расстегнул. Медвежонок лежал неподвижно, глаза закрыты, дыхание едва заметное.
- Эй, малыш, держись, слышишь, держись!
Медвежонок не ответил, только усики дрогнули слегка. Игорь застегнул рюкзак, закинул на плечи, побежал. Дом Нины показался как мираж после пустыни. Серая изба под шиферной крышей, за ней сарай, козий загон. Дым поднимался из трубы тонкой струйкой. Значит, дома. Игорь перепрыгнул через канаву, вбежал во двор, Игорь застучал в дверь кулаком.
- Нина Фёдоровна, откройте, срочно!
Внутри зашаркали шаги, звякнул засов. Дверь распахнулась.
Нина стояла на пороге, худая, в сером выцветшем платке, лицо усталое. Увидела Игоря, грязного, с царапинами на лице, дыхание сбитое, и глаза округлились.
- Игорь Данилович, что случилось?
Он стащил рюкзак, расстегнул, вытащил свёрток.
- Помогите!
Голос хриплый, чужой.
- Медвежонок умирает.
Развернул куртку. Медвежонок лежал неподвижно. Глаза закрыты, шерсть слипшаяся, дыхание почти не видно. Нина смотрела на него долго. Секунды три, может, пять. Лицо менялось. Что-то дрогнуло в глазах, промелькнуло, исчезло. Что-то живое, давно забытое. Она протянула руки.
- Боже мой, — шёпот едва слышный, — такой маленький…
- Заходите, быстро.
Нина взяла медвежонка из рук Игоря осторожно, будто хрустальная вещица, которая может рассыпаться от неверного движения. Игорь видел, как что-то меняется в её лице. Четыре года он знал эту женщину, четыре года видел её усталой, согнутой, с потухшими глазами. Она жила, но не была живой, существовала как дерево без листвы, как дом без людей. После смерти мужа Павла она будто остановилась.
Ходила, работала, кормила коз, но внутри была пустота. Выжженная, холодная, бесконечная. А сейчас что-то изменилось. Нина смотрела на медвежонка, и глаза её вдруг заблестели. Не от слёз, от чего-то другого. От жизни, которая вернулась после долгой зимы. Боже мой, — прижала медвежонка к груди. Такой маленький ещё. Губы дрожали, пальцы нежно гладили мокрую шёрстку.
Она смотрела на малыша, будто видела не зверя, а что-то своё, личное, важное, что-то, чего была лишена всю жизнь.
продолжение