Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 53
– Ребята, он дело предлагает. Стоять на этой жаре, когда воздух плавится, смысла нет никакого – просто силы потратим впустую. Переводи, Хадиджа, – сказала Надя. – Подъем в пять утра ровно. Завтрак, быстрая подготовка. К шести часам мы должны быть полностью готовы к приёму. Только тогда можно будет пускать людей.
Мужчина-туарег с лицом, скрытым складками синей ткани, кроме тёмных, прищуренных глаз, кивнул разом, как будто рубанул воздух. Он ещё раз посмотрел на свои часы – старомодные, на широком ремешке поверх одежды – и пробормотал что-то гортанное и короткое, обращаясь только к Хадидже.
– Его зовут Идрис. Он аль-факих. Живёт на этой же улице, в двух минутах ходьбы. Ориентир – перед домом воткнута в землю высохшая жердь, а на ней три тонкие полоски ткани: синяя, зелёная и красная. Висящие, как флаги. Там его всегда можно найти, если что.
Мужчина прислонил ладонь к груди, где под тканью билось сердце, слегка склонил голову – жест одновременно уважительный и отстранённый – и развернулся. Его силуэт быстро растворился в зыбкой дымке, поднимающейся от раскалённой земли.
– Вот блин. Не успели спросить главного – а где здесь, скажем так, точка отлива? Туалет, я имею в виду… – пробормотал Креспо.
– А что значит «аль-факих»? – спросил Александр, скидывая тяжёлый рюкзак на песчаный пол. – Титул такой?
– Это не просто титул, – ответила Хадиджа, отпивая тёплой воды из фляги. – Это значит – очень образованный. Знаток права, Корана, местных обычаев. К нему идут за советом, как к судье или мудрецу. Он разрешает споры. Если он за нас – полдела уже сделано.
– Значит, контакт налажен правильно, – поддержал Креспо.
– Внимание всем! – голос Надежды прозвучал резко, по-командирски, снимая налипшую апатию. – Девушки – отдельно, парни – отдельно. Ищем места. Самую большую и пустую комнату – под медицинский пункт. Осматриваем, очищаем, обустраиваем.
Александр, два охранник и доктор Креспо почти сразу нашли себе угол – комнату справа от самого большого помещения, похожую на бывшую кладовку. Пустую, прохладную, с толстыми глинобитными стенами. Женщины двинулись прямо по коридору и наткнулись на помещение, заваленное бумагами – видимо, старая учительская. На полу лежали стопки потрёпанных учебников, тетради, валялась сломанная указка. Пахло пылью и старой бумагой.
– Воду в бутылях и все продукты тащите в ту свободную комнату в конце коридора! Рафаэль, со мной! Сейчас выгружаем вакцины и инструмент в главный зал. Аккуратно! Мягкую термоупаковку пока не трогаем, она пригодится позже. Нам срочно нужны пустые ящики – из них будем мастерить столы и сиденья, – продолжала распоряжаться эпидемиолог.
– Понял. Ящики – для мебели, упаковку – в резерв.
– Саша! Бери Бонапарта и Андре, тащите генератор к главному входу. И немедленно тянем свет! Во все четыре комнаты: медпункт, наша спальня, женская и склад. Без освещения мы слепые. Проводов точно хватит? – поинтересовался Рафаэль.
Водитель, уже копаясь в ящике с кабелями, только хмыкнул, не отрываясь от работы.
– Хватит. Я всегда беру втрое больше, чем надо. Через час будет светло, будто в хирургическом отделении. Обещаю.
– Действуй, время дорого. Солнце уже садится.
И правда, за этой лихорадочной деятельностью – скрежетом ящиков по полу, шуршанием расстилаемых брезентов, отрывистыми командами – прибывшие почти пропустили самый момент перелома. Свет в высоких окнах-бойницах не просто угас – он преобразился. Из ослепительно-белого стал золотистым, потом оранжевым, а теперь и вовсе густо-алым, как расплавленное железо. Стены глиняных комнат залились багровым заревом. Закат в пустыне наступал не постепенно, а обрушивался сразу, величественно и неумолимо.
Каждый занялся решением своей задачи. Девушки, после того как Рафаэль соорудил из прочных ящиков длинный, неровный, но устойчивый стол и расставил вокруг такие же ящики-табуреты, застелили поверх безупречно белой тканью, привезённой для стерильности. На этом импровизированном столе, как на праздничном пикнике, начали появляться банки с тушёнкой, плоские лепёшки, пакеты с орехами и сушёными финиками. На компактной газовой горелке, стоящей на отдельном ящике, зашипел и запыхтел походный чайник – звук, ставший за эти недели символом короткого отдыха и маленького уюта.
Вышло почти как дома. Точь-в-точь как вчера в пыльном Кидале, как позавчера в ветреном Тесалите. А теперь – здесь, в Тиметрине, в этой глухой деревне, которой нет на большинстве карт. Команда за месяцы странствий отточила до автоматизма это странное умение – создавать дом на пустом месте, среди четырёх голых стен, в чужой и давно заброшенной школе. Это было важнее любого плана – умение сохранять человеческое тепло, островок нормальности в море неустроенности.
Креспо, поправляя последний ящик, который никак не хотел стоять ровно, вдруг замер, глядя на эту картину: девушки, смеющиеся у «стола», багровый свет за окном, знакомый запах чая.
– Видела бы меня сейчас Лера… – прошептал он так тихо, что услышал только сам. В уголках его обветренных глаз собрались морщинки – след не усталости, а какой-то далёкой, горьковатой нежности. – Совсем бы с ума сошла от волнения. Чёрт знает где, в самой глуши, а мы… а мы вот так, спокойно, делаем что-то похожее на дом. Пусть на одну ночь. Пусть временный. Но всё-таки…
***
Ночь прошла спокойно. Вчера, после долгой дороги, сил на разговоры ни у кого не было. Даже Зизи с девушками в своём помещении как-то очень быстро притихли.
Утро нарушило спокойствие. В едва начавшихся сумерках, когда небо только начало светлеть оттенком мутного свинца, резко, оглушительно затрещала рация. Сквозь вязкую паутину сна, которая ещё цеплялась за сознание, Рафаэль услышал сквозь шум в ушах голос Надежды: отрывистый, жёсткий.
– Да. Слушаю. Да… Да… Я всё поняла. Как всегда – не вовремя… Поняла, товарищ полковник. Поняла. Так точно.
Сон слетел мгновенно, будто его сдуло ледяным порывом. И не только у Рафаэля. Лыков резко приподнялся на локте, нащупал взглядом в полумраке фигуру врача и прошипел, голос хриплый от сна:
– Испанец… что там? Что случилось?
– Не знаю… – пробормотал Креспо, натягивая ботинки.
Снаружи послышалось быстрое шуршание песка под чужими ногами. Потом приподнялся кусок брезента, заменяющий дверь, и в проёме возник силуэт Надежды. В предрассветной тьме её лицо казалось вырезанным из камня.
– Парни, подъем. Немедленно. Извините, что поспать нормально не дали. Проблемы. Надо обсудить. Быстро собирайтесь, жду под навесом. Понятно? И – подальше от чужих ушей.
Мужчины вскочили. Бонапарта, который всегда и при любых обстоятельствах спал с безмятежностью младенца, пришлось толкнуть плечом. Он сел, моргая, с лицом полного непонимания.
– Что? На нас напали?
Через три минуты они, кутаясь в одеяла и ёжась от пронизывающего холода, собрались под низким навесом. Если кто думает, что Африка – это жара и днём и ночью, тот глубоко ошибается. Да, в светлое время суток включается адская печь, и всё раскаляется до немыслимого максимума – хоть яйца жарь на капоте машины. Но ночь, особенно под самое утро, высасывает из земли всё тепло. Температура падает резко и безжалостно. Дыхание стелется лёгким парком.
Мужчины молча и сосредоточенно смотрели на своего командира – старшего лейтенанта Надежду Шитову. Она стояла, опираясь одной рукой о столбик навеса, в другой сжимая рацию.
– В общем, так, парни, – начала она без предисловий. – Кому-то там, наверху, никак не живётся спокойно. Обязательно надо настроение испортить. Слава богу, не здесь. Но очень, очень рядом. – Она сделала короткую паузу, давая словам осесть. – Вчера ночью в приграничный городок Бамбути, это Центральноафриканская Республика, вторглась группа примерно в сто стволов – наёмники и боевики из общины азанде. Блокировали гарнизон ООН, убили несколько мирных граждан. Зашли с территории Южного Судана. Ооновцы не успели подтянуть резервы, местных сил FACA – это вооружённые силы страны, если кто не знает, там было человек двадцать. Те с боем отошли на позиции непальского контингента MINUSCA – это ооновцы в ЦАР. Боевики их теперь там и держат в кольце. К бандитам уже подошло подкрепление – сейчас их больше сотни.
– Крутой замес, – хмуро прокомментировал Лыков.
– Наши, из Африканского корпуса, вместе с тремя штурмовыми группами FACA, которые мы же и подготовили, начали операцию по деблокированию базы. Бой ещё идёт. Но наши ребята уже сообщили – боевиков положили больше полусотни. Говорят, их уже гонят из города. Командование подняло по тревоге все подразделения Корпуса в регионе. Предупредили: возможны провокации для отвлечения внимания и сил.
Бонапарт, сидевший на корточках, резко выпрямился, его лицо исказила гримаса ярости.
– Вот паразиты… Французы эти! Не могут смириться никак, что африканцы хотят сами по себе жить! Руки оторвать и шакалам скормить!
Надежда пристально посмотрела на него, не одёргивая, но и не соглашаясь.
– А почему ты решил, что французы? Логика-то где?
– Тут и рассуждать нечего. Налёт на колонну ООН за пайками и медикаментами – это да, их почерк, сами азанде с радостью отожмут. Но штурм укреплённого гарнизона? Из-за складов ООН? Какими бы африканцы ни были, рисковать жизнью за консервы и патроны – это не про них, точно говорю. Ты же сама сказала, что большинство нападавших наёмники.
– И что? – вступил Александр. – Наёмники ещё меньше склонны умирать за чужие консервы. Там что-то не то. Мне кажется, это не грабёж, а попытка зубами вырвать, отжать кусок территории и объявить новое государство. У них же это – коронная фишка. Вон, Сомалиленд некоторые уже начали признавать.
– Ага, – усмехнулся Бонапарт без всякой радости. – Израиль. Пока только он один.
– Это пока один. Скоро подтянутся те, кому кромсать чужие земли вместе с местным населением – это самое большое удовольствие.
Рафаэль, молчавший до сих пор, поднял голову и спросил:
– Кому понадобилось делить ЦАР? Это же беднейшая африканская страна.
– Ага, беднейшая, – парировал Бонапарт. – Только вот беднейшей её сделали специально. А под ногами-то у них – алмазы, золото, уран. Копни – и всё есть. Они просто сами толком не знали, что и как. А теперь знают. И не они одни.
Надежда кивнула, подтверждая его слова, и вместе с Креспо несколько удивлённая широкими познаниями охранника в геополитической обстановке.
– Именно. Сейчас наши там армию готовят, кадры учат, – заметила Надя.
– Когда они поймут до конца, что у них под ногами… тогда всё и начнётся по-настоящему. Всё продадут, – резко сказал Бонапарт.
– А может, и нет, – сказал Рафаэль. – Если будут нас слушать. Если поймут, что можно иначе. Французов-то они на пинках вынесли, да ещё с нашими флагами в руках. И президент у них, новый, Туадера, с нашими обнимается, а не парижским банкирам руку жмёт. Это для некоторых – как нож острый в бок.
Наступила короткая тишина, которую заполнил лишь предрассветный ветерок, шелестящий по песку.
– Так что, командир? – спросил наконец Лыков. – Нам-то что делать? Ждать провокации здесь?
Надежда расправила плечи.
– Нам – делать то, за чем приехали. Вакцинировать. Но работать быстрее и внимательнее. Ушки на макушке. Любой подозрительный шорох, незнакомец – сразу доклад. Мы – не боевая единица, даже при наличии оружия, а гуманитарная миссия. Но это не значит, что мы беззащитны. Саша, проверь ещё раз связь. Бонапарт и Рафаэль, вместе с Андре перепроверьте все аварийные выходы из здания. И чтоб к шести, как договаривались с Идрисом, мы сияли улыбками и были готовы к приёму. Понятно?
– Так точно, – хором, уже без тени сна, ответили мужчины.
Рассвет наступал, неся с собой не только свет, но и тяжёлое, отчётливое понимание: тишина в этой пустыне – обманчива. Она может взорваться в любую секунду.