Дождь стучал по крыше, когда Света впервые увидела Анну. Та стояла под навесом магазина, прижимая к груди потрёпанную сумку, живот аккуратно выпирал под тонким платьем. Что-то в её позе — беззащитное, словно упавшее с гнезда птенца, — заставило Свету остановиться.
— Тебе помочь? — спросила Света, хотя обычно не заговаривала с незнакомцами.
Анна подняла глаза. Они были светло-серые, слишком большие для бледного лица.
«Сирота», — почему-то сразу подумала Света.
Так и началось.
Анна действительно оказалась сиротой. Парень, узнав о беременности, исчез, оставив смс: «Не готов. Прости.» Снимать квартиру не на что, работы нет. Говорила она тихо, без надрыва, и от этого становилось ещё страшнее. Света слушала, и где-то глубоко внутри, в той пустоте, что образовалась после третьей неудачной попытки ЭКО, что-то дрогнуло.
— Дорогой, — сказала она мужу вечером, глядя, как он чистит апельсин, аккуратно снимая спиральку кожуры. — Я встретила девушку. Ей нужна помощь.
Владимир посмотрел на неё поверх очков. Он был человеком системы, главным бухгалтером на заводе, любил порядок и обоснованность. Но в глазах жены он давно научился читать то, о чём она не говорила вслух — навязчивую, всепоглощающую тоску по ребёнку.
— Чем мы можем помочь ей? — осторожно спросил он.
Так Анна вошла в их жизнь. Они оплатили ей комнату, привозили продукты, купили кроватку и кучу детских вещей. Света выбирала распашонки с особой, болезненной тщательностью, вдыхая запах свежего трикотажа.
Анна была тихой, благодарной, почти невидимой. Она называла их «Светлана Петровна» и «Владимир Иванович», хотя те просили называть просто по имени. Она словно боялась занять слишком много места. Когда начались схватки, именно Света была рядом, сжимала её руку в родильном зале и плакала, когда на свет появился Ваня — маленький, сморщенный, прекрасный.
— Поздравляю, мама, — сказала акушерка, кладя младенца Анне на грудь.
После роддома Анна с сыном вернулись в комнату, но Света не спала ночами. Она видела крошечное личико Вани, чувствовала его запах — запах детской присыпки, молока...
— Давай привезем их на дачу, — сказала она Владимиру однажды за ужином. — Там воздух чище, покой. Анна окрепнет, решит, как жить дальше. Лето же.
Владимир взглянул на неё. В её голосе звучала та самая нота, которую он не слышал уже годы — лёгкость, почти надежда. Он согласился.
Дача была старой, доставшейся Владимиру от дяди, в глухой деревне за сто километров от города.
Анна согласилась на переезд. Она ухаживала за Ваней, занималась другими делами по дому, но силы её, подорванные, видимо, не только беременностью, но и всей предыдущей жизнью, быстро иссякали. Она много спала, сидела на крыльце, качая коляску, и смотрела в лесную чащу.
Света и Владимир приезжали каждые выходные. Багажник их машины ломился от памперсов, баночек с пюре, фруктов. Света проводила с Ваней каждую секунду: кормила его с бутылочки, когда Анна слишком уставала, пела ему песни, часами носила на руках. Она называла его «мой солдатик», «мой зайчик». Анна вначале улыбалась, потом стала просто молчать, наблюдая.
— Она странно смотрит на меня, — как-то призналась Света мужу. — Как будто боится.
— Ей тяжело, — устало ответил Владимир. — Давай не будем придумывать.
Но Света придумывала. Она представляла, как они забирают Ваню в город, как он называет её «мама», как Владимир учит его кататься на велосипеде. Анна в этих фантазиях растворялась, как утренний туман. Она была лишь сосудом, который выполнил свою функцию. Несправедливая, чудовищная мысль укоренилась и расцвела пышным, ядовитым цветом.
Ваня рос крепким, кареглазым мальчиком. Он уже делал первые шаги, хватаясь за ножки стульев. Гулял по траве, смешно шлёпая ладонями. Он обожал Свету, тянул к ней ручки и лепетал что-то.
Света с мужем приехали на день рождения. Вани исполнился год. Света испекла торт, купила воздушные шары. Анна была тиха и бледна, как всегда. Она почти не ела, только смотрела, как Ваня в восторге размазывает по лицу крем. Поздно вечером, уложив сына, она сказала:
— Светлана Петровна, Владимир Иванович… Я решила. Завтра я и Ваня поедем в город. Мне нужно встать на ноги. Я не могу вечно сидеть у вас на шее.
В комнате повисла тишина. Света почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Что ты! — воскликнула она, и голос её прозвучал неестественно высоко. — Куда ты с ребёнком? У тебя же ничего нет!
— Я уже нашла комнату в общаге, которую смогу оплачивать на детское пособие, — тихо, сказала Анна. — И как только Ваня подрастет, отдам его в детский сад. А сама устроюсь на работу.
— Но Ваня… Ему нужна стабильность, — заговорил Владимир, бросая на жену тревожный взгляд. Он видел, как побледнела Света.
— Я его мать. И я сделаю всё, чтобы ему было хорошо, — сказала Анна. И в этих словах прозвучал такой неожиданный стальной стержень, что Света вздрогнула.
— Конечно, конечно, — заторопилась Света. — Обсудим завтра. Сегодня же праздник.
Ночь выдалась беспросветной. Света лежала рядом с храпящим Владимиром и смотрела в потолок, где плясали тени от ветвей старой ели за окном. В голове стучало одно: «Она заберёт его. Заберёт моего мальчика. Вернёт его в ту нищету, в ту пустоту, из которой вышла сама. Он будет несчастен. Он будет плакать по ночам. Он не будет меня помнить».
Мысль созрела внезапно, как гнойник, прорвавшийся наружу. Чёткая, кристальная, единственно верная. Если Анны не будет… Ваня останется с ними. Он будет счастлив. Она будет ему матерью. Настоящей.
Она встала так тихо, что даже пол не скрипнул. На кухне, в ящике со столовыми приборами, лежал старый, с костяной ручкой, нож для разделки рыбы. Он был острым, Владимир любил всё точить. Света взяла его. Рука не дрожала.
Она вошла в комнату Анны. Лунный свет падал из окна прямо на кровать, освещая лицо девушки. Она спала, повернувшись к стене, одинокая, как и была всю жизнь. Рядом в кроватке под одеялом, посапывал Ваня.
Света подошла вплотную. На мгновение она увидела не Анну, а себя — молодую, отчаявшуюся, жаждущую ребёнка. Но это видение испарилось, сменилось картиной будущего: Ваня идёт в школу, Ваня катается на санках с Владимиром, Ваня называет её мамой.
Она занесла руку. И опустила её.
Было не так громко, как в кино. Глухой, влажный звук. Анна дёрнулась, издала короткий, удивлённый вздох, похожий на вопрос, и затихла.
Дверь скрипнула. В проёме, в пижаме, с лицом, обезображенным ужасом, стоял Владимир.
— Света… Что ты… Боже… — Его голос сорвался на шепот.
Он увидел нож в её руке. Тёмные пятна на её ночной рубашке. Неподвижную Анну на кровати.
— Ты… Ты сумасшедшая… — он шагнул назад, будто от чумы.
Света медленно обернулась. В её глазах не было безумия. Была ледяная, пугающая ясность.
— Теперь Ваня наш, — произнесла она ровным, почти деловым тоном. — Наш сын. Анна ушла. Она просто… ушла. Так все и решат. Брошенная сирота, не справилась. А мы… мы его спасём. Мы дадим ему всё.
Она подошла к кроватке, и поправила одеяльце на спящем Ване. Её движения были нежны, матерински точны.
Владимир смотрел на неё, на нож, на тёмное пятно, растекающееся по простыне. Вся его упорядоченная вселенная рухнула. Перед ним стояла не его жена, а какое-то иное существо, порождённое их общей болью и её личным адом. И он понимал с кристальной, обречённой ясностью: иного выхода нет. Или он сейчас вызовет полицию, и Света сядет в тюрьму на всю жизнь, а он останется один, или…
Он тяжело вздохнул. Звук вышел из него с таким трудом, будто рёбра ломались одно за другим.
— Отойди, — сказал он.
Он вернулся через минуту с большим куском полиэтилена, каким укрывали дрова. Не глядя на лицо Анны, он завёрнул тело, скрыв ужас. Потом взвалил свёрток на плечо. Оно было удивительно лёгким, почти невесомым.
Владимир вышел во двор. Взял лопату и пошёл к старой ели. Земля здесь была мягкой, рыхлой. Он копал яму, методично, как делал всё в жизни. Штык лопаты вонзался в землю с глухим стуком. Пот стекал по его вискам, смешиваясь со слезами, о которых он сам не сразу догадался. Он копал не могилу. Он копал яму для прошлого. Для чужой боли, которая нечаянно вошла в их дом и была принесена в жертву их собственной, ненасытной.
Когда яма стала достаточно глубокой, он столкнул туда свёрток. Он пролежал секунду, бесформенный и жалкий, а потом Владимир начал забрасывать его землёй. Сперва комья глухо бились о полиэтилен, потом звук стал приглушённым, а потом исчез совсем.
Он утрамбовал землю ногами, разбросал сверху сухие ветки и прошлогоднюю хвою. Никто не найдёт. Никто не приедет искать брошенную сироту Анну, у которой не было никого в мире.
Вернувшись в дом, он увидел, что Света уже переоделась. Кровавая рубашка лежала в раковине. Она стояла над ней с отбеливателем.
— Я всё уберу, — сказала она, не глядя на него.
Владимир молча прошёл в душ. Он стоял под ледяными струями, но чувствовал, что грязь не отмывается. Она въелась под кожу, в самую душу.
Утром Ваня проснулся и заплакал, зовя маму. Света подхватила его на руки, прижала к груди.
— Мама здесь, солнышко. Мама здесь.
Владимир смотрел на них из дверного проёма. Света и Ваня были картинкой идеального семейного счастья.
Он подошёл к окну. Первые лучи солнца золотили верхушки сосен. Новый день наступал для их новой, маленькой, страшной семьи. И он знал, что ему придётся прожить его. И следующий. И все остальные. Храня молчание о том, что они сделали.
Что будет дальше с мальчиком, читайте в рассказе: Чужие.
Читать мою новую книгу: Алая грешница в логове тьмы.