— Да ты что, Михалыч! У меня там Ленка такое творит, стол ломиться будет! Утка, холодец с ночи застывает, икра, всё как у людей. Ну а как? Я же добытчик, я обеспечил, её дело — красоту навести.
Голос мужа доносился из гостиной, перекрывая шум воды. Валера говорил громко, раскатисто. С тем особенным хозяйским самодовольством, которое появлялось у него после второй рюмки «для аппетита» или перед приходом гостей.
Кухонная вахта
Я стояла, уперевшись поясницей в столешницу. Руки пахли сырым луком и рыбой. Этот въедливый запах, кажется, пропитал меня насквозь за двадцать лет брака.
На часах было час дня.
Моя «смена» началась в шесть утра: поставить тесто, отварить овощи, замочить сухофрукты. Спина уже ныла привычной тупой болью, словно туда загнали раскаленный гвоздь. На столе громоздилась гора нечищеной картошки. Рядом в тазу оттаивала утка, похожая на бледную озябшую тушку.
Валера заглянул на кухню. Румяный, в свежей футболке, которую я погладила ему полчаса назад.
— Лен, ну ты чё застряла? — он недовольно ткнул пальцем в пустую салатницу.
— Михалыч с женой к девяти подтянутся. Ты давай ускоряйся. И это... бутерброды с икрой не жалей, слой потолще мажь.
Я вытерла мокрые руки о передник.
— Валер, помоги картошку почистить. Я не успеваю.
Он замер. Словно я попросила его сплясать на столе вприсядку. Лицо вытянулось, брови поползли вверх — искреннее, неподдельное удивление.
— Ты в своем уме, Лен? Я целый год пахал. Я деньги в дом принес, продукты эти купил. Мой долг выполнен. Твоя — обеспечить уют и праздник. Ты же женщина.
— Я тоже работала целый год, Валера. И сегодня у меня тоже выходной. По официальному календарю.
Ультиматум
— Ой, не начинай, а? — он скривился, как от зубной боли.
— Вечно ты настроение портишь. У всех жены как жены, шуршат, стараются, а ты... Короче. Слушай меня внимательно.
Он подошел ближе, нависая надо мной. От него пахло дорогим одеколоном (мой подарок) и уверенностью, что мир вращается вокруг его желаний.
— Если к шести вечера на столе не будет «шубы», горячего и холодца — я собираюсь и ухожу встречать Новый год к сестре. А потом, может, и разведемся. На кой мне жена, которая мужа на праздник покормить не может? Ленивая ты стала, Ленка. Старая и ленивая.
Он развернулся и ушел в комнату, громко включив телевизор. Там кто-то пел про счастье и голубой огонек.
А я осталась стоять.
Внутри было тихо. Странно тихо.
Обычно после таких слов я начинала суетиться, чувствуя вину: «И правда, чего это я? Мужик устал, надо порадовать». Обычно я включала пятую скорость, пила воду стаканами, чтобы унять сердцебиение, и к полуночи падала лицом в салат, но с чувством выполненного долга.
Но сегодня что-то сломалось. Или, встало на место.
Я посмотрела на утку. Представила, как сейчас буду натирать её специями, запихивать внутрь яблоки, потом смотреть за духовкой, обливаясь потом. Представила гору грязной посуды в три часа ночи.
Представила довольное лицо Валеры, который будет говорить Михалычу: «Вот, моя-то расстаралась, хозяюшка!».
Щелчок
Я подошла к духовке.
Я просто повернула ручку влево. До щелчка.
Индикатор погас. Гул вентилятора стих. Утка так и осталась лежать на противне — сырая, холодная, никому не нужная.
Я взяла недорезанные овощи, сгребла их в пакет и убрала в холодильник. Нож сунула в подставку. Сталь звякнула холодно и коротко.
— Иди к сестре, — сказала я в пустоту.
— Ключи на тумбочке.
Валера меня не слышал. Он снова висел на телефоне:
— Да, мамуль! Да всё путем! Ленка вон заканчивает уже, запах на всю квартиру!
Я вышла из кухни. Прошла мимо гостиной, не поворачивая головы, и закрылась в ванной. Щелкнул замок. Это был самый приятный звук за весь день.
Красота вместо слез
В ванной было тепло. Я пустила воду, чтобы заглушить бубнеж телевизора и голос мужа. Посмотрела на себя в зеркало. Уставшая женщина пятидесяти двух лет. С серым лицом и наспех скрученным пучком на голове.
«Ленивая», — сказал он. «Старая».
Я достала с верхней полки баночку с патчами, которую берегла «на вывод». Открыла новый скраб. Достала плойку.
За дверью Валера продолжал свой спектакль одного актера.
— Ленка! Ты там уснула? Где тарелки достать парадные?
— Лен! У нас майонез еще есть или мне сбегать?
Я молчала. Я наносила крем. Медленно, вбивающими движениями, как учил косметолог в ролике. Каждый шлепок пальцами по коже словно вбивал в меня новую истину: я больше не хочу быть удобной.
Прошел час. Потом второй.
Валера начал нервничать. Он подходил к двери ванной, дергал ручку.
— Ты че там, обиделась? Лен, хорош цирк устраивать. Утка сгорит!
«Не сгорит, — подумала я, подкрашивая ресницы. — Не живые не горят».
Я увольняюсь
В 18:00 я выключила фен.
На мне было темно-синее бархатное платье. Я купила его три года назад на годовщину подруги, но Валера тогда сказал: «Куда ты так вырядилась? Скромнее надо быть». Сегодня оно сидело идеально.
Я вышла в коридор.
В квартире пахло не пирогами и не запеченным мясом. Пахло моими духами и легкой тревогой, повисшей в воздухе. Валера сидел на диване, уже одетый в рубашку, но без брюк — в одних трусах. Ожидал, пока я поглажу ему штаны.
Увидев меня, он поперхнулся воздухом.
— Ты... это чего? Гости через два часа. А на кухне конь не валялся! Я заходил — там пусто! Духовка холодная! Ты совсем?
Я прошла мимо него на кухню. Цокот каблуков по ламинату звучал как отсчет времени до хлопка.
Открыла морозилку. Достала оттуда небольшую, стильную черную пачку. Элитные пельмени из дорогого супермаркета. Двенадцать штук. Цена — 1200 рублей. Я купила их вчера тайком. Просто потому что захотелось попробовать, каково это — когда еда стоит дороже моего часа работы.
Я швырнула пачку на середину пустого стола. Она глухо стукнулась о дерево.
— Вари, — сказала я. Голос был тихим, но в тишине прозвучал как гром.
— Инструкция на обороте. Вода в кране.
— Ты чё... — Валера встал, подтягивая трусы. Лицо его порозовело.
— Какие пельмени? Новый год же! Михалыч придет! Я матери обещал! Ты мне праздник срываешь?!
— Я уволилась, Валера.
Я села на стул, закинула ногу на ногу и поправила подол платья.
— С должности кухарки, посудомойки и создательницы уюта. Без выходного пособия. Так что сегодня у нас фуршет. Самообслуживание.
— Ты с ума сошла? — прошипел Валера.
— Какой фуршет? Люди через два часа придут!
— А ты позвони им. — Я кивнула на телефон, который он все еще сжимал в руке.
— Скажи, что мы слегли. Или что у нас романтический вечер. Придумай что-нибудь. Ты же у нас глава семьи, стратег.
Валера замер. В его глазах металась паника. Он посмотрел на часы, потом на черную пачку пельменей, потом на меня. В этот момент он решал сложнейшую задачу. Что хуже: признаться другу, что жена «отбилась от рук», или на самом деле уйти к сестре?
И тут я поняла, что он никуда не пойдет.
Сестра Галя улетела в Египет еще позавчера. Он сам мне хвастался, как удачно она взяла горящий тур. Он врал. Он просто пугал меня, как пугают детей бабайкой, будучи уверенным, что я испугаюсь и побегу к плите.
— Ну? — спросила я тихо.
— Звонишь? Или мне позвонить?
Стратегическое отступление
Валера выругался. Сплюнул на аж на пол и, схватив телефон, вышел на балкон. Через стекло я видела, как он размахивает руками. Объяснял невидимому Михалычу, почему «пир горой» отменяется.
Когда он вернулся, вид у него был побитый.
— Отменил, — буркнул он, не глядя мне в глаза.
— Сказал, трубу прорвало. Стыдобища какая... Перед людьми неудобно.
— Зато честно. — Я улыбнулась уголками губ.
— У нас действительно прорвало. Терпение.
Валера прошел на кухню, громко шлепая пятками. Он открыл ящик с кастрюлями, громыхнув крышками так, что я поморщилась.
— Где кастрюля нормальная? Вечно у тебя бардак, ничего не найдешь!
Я не шелохнулась. Сидела, положив ногу на ногу, и наблюдала. Впервые за двадцать лет я смотрела на предновогоднюю суету как зритель в театре, а не как загнанная лошадь на арене.
— В нижнем ящике, Валер. Слева.
Он набрал воды, расплескав лужу на полу. Не вытер. Включил газ на полную. Швырнул пельмени в кипяток, даже не посолив воду. Брызги полетели на идеально чистую плиту, которую я драила до двух ночи.
Раньше я бы вскочила. Я бы бросилась вытирать, уменьшать огонь, солить, мешать, приговаривая: «Ну что ж ты, дай я сама».
Но сейчас я просто поправила браслет на руке.
— Мешай, а то слипнутся, — спокойно подсказала я.
— Они нежные.
Валера сопел. Он стоял у плиты в одних трусах. Злой, красный, с ложкой в руке. А я сидела в бархатном платье с бокалом ледяной минералки. В ней пузырьки бились о стекло так весело и беззаботно.
Самый тихий праздник
Без десяти двенадцать мы сели за стол.
Стол был пустой. Никаких салатниц, никаких нарезок, никаких многоэтажных конструкций из фруктов. Только две тарелки, вилки и запотевшая бутылка с пузырьками. Та самая, которую Валера берег «для гостей».
Посреди стола, как главный трофей, дымились пельмени.
Телевизор бубнил положенные речи. Валера налил себе, выпил залпом, не чокаясь, и сразу подцепил вилкой пельмень.
— Ну и дрянь же твоя затея, — проворчал он с набитым ртом.
— Новый год, а мы как студенты в общаге. Мать бы узнала — со стыда бы сгорела.
Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни обиды, ни злости, ни привычного желания оправдаться.
— А мне нравится, — сказала я, откусывая маленький кусочек.
Тесто было тончайшим, а внутри — настоящий мясной сок. Вкус был богатым, насыщенным.
Я вспомнила прошлый год. Как я сидела за этим же столом, но с ноющей спиной, с обожженным пальцем. Мечтала только об одном: чтобы гости поскорее ушли и можно было лечь.
Я даже не помнила вкуса той утки, которую готовила два дня. Я помнила только усталость.
А сейчас я чувствовала вкус мяса, перца и сливочного масла.
— Дрянь, — повторил Валера, но потянулся за добавкой.
— За тыщу двести могли бы и побольше мяса положить. Разводят на деньги.
— Я стою этих денег, Валера.
Он замер с вилкой у рта.
— Чего?
— Я говорю: мой отдых, мои руки и мое настроение стоят дороже тысячи рублей. И даже дороже, чем мнение твоего Михалыча.
Бой курантов
Куранты начали бить.
Раз. Два. Три.
Я подняла свой бокал. Валера, помедлив, поднял свой.
Мы чокнулись. Звук был глухой, тяжелый. Словно лопатой ударили о мерзлую землю. Никакого хрустального звона.
Между нами не было праздника в том смысле, как это показывают в рекламе майонеза. Между нами была пропасть, которую я сегодня перестала пытаться завалить своими котлетами.
Но пельмени оказались действительно вкусными. И главное — я их не лепила.
Когда отгремел гимн, Валера молча доел свою порцию, отодвинул тарелку и уставился в телевизор. А я встала, взяла свой бокал и пошла на балкон смотреть салют.
Внизу, во дворе, кто-то запускал фейерверки. Разноцветные огни вспыхивали в черном небе, освещая заснеженные крыши.
Мне было легко. Впервые за много лет я входила в новый год не с чувством выполненного долга перед кем-то, а с чувством долга, возвращенного самой себе.
— Лен! — крикнул Валера из кухни.
— Там еще остались? Вкусно, зараза.
Я улыбнулась салюту.
Остались. Но варить вторую порцию он будет сам.
А вы хоть раз позволяли себе в Новый год просто сесть и ничего не делать? Или считаете, что «святой тазик оливье» важнее вашей спины?
Понравилась история? Жмите палец вверх — пусть как можно больше женщин вспомнят, что они королевы, а не посудомойки.
Пельмени — это эффектно, но на один раз. А как заставить мужа уважать ваш труд всегда?