— Мама, вы простите, конечно, но это бред. Экономический бред! Вы посчитайте амортизацию своей спины, воду по счётчику и стоимость этих крышек. Да на эти деньги можно фуру помидоров с оптовой базы заказать и ещё на спа-салон останется!
Лена положила калькулятор на клеёнчатый стол. Ей казалось, она говорит очевидные вещи. Просто открывает глаза людям, застрявшим в прошлом веке.
Валентина Игоревна, женщина крупная, с руками, въевшимися в землю, и лицом, загорелым до цвета печёного яблока, только вздохнула. Она аккуратно подцепила вилкой маринованный патиссон — маленький, жёлтый, похожий на игрушечное солнце.
— Леночка, ну чего ты кипятишься? Своё ведь. Без химии.
— Без химии, но с радикулитом! — не унималась невестка. — Андрей, ну хоть ты ей скажи!
Андрей, муж Лены, сидел, уткнувшись в тарелку с молодой картошкой, и старательно делал вид, что он здесь не при чём. Он-то знал: спорить с матерью по поводу огорода — это как пытаться переубедить тайфун. Бесполезно и опасно для жизни.
Лена приехала в деревню с чётким планом: месяц тишины, гамак, книжка и свежий воздух перед новым рабочим сезоном. Но «тишина» в доме свекров оказалась понятием относительным.
В шесть утра дом содрогался от топота. Это Валентина Игоревна и её муж, молчаливый Фёдор Кузьмич, выходили на тропу войны. Войны за урожай. Тридцать соток. Тридцать! Это не дача, это, простите, латифундия. Только рабов нет, одни пенсионеры.
Лена вышла на крыльцо в шёлковом халате, потянулась, жмурясь от июльского солнца, и тут же наткнулась взглядом на бесконечные ряды. Картошка уходила за горизонт, смыкаясь где-то с лесом. Помидоры стояли стеной, как солдаты в зелёных мундирах. Капуста раскинула свои лопухи так вольготно, что между грядками нужно было протискиваться боком.
— Доброе утро, — буркнула она, увидев свекровь, которая уже тащила два ведра воды. — Опять? У вас же насос есть!
— Так шланга до дальних огурцов не хватает, доченька. А они пить просят. Листья вон опустили, жалко.
«Жалко», — подумала Лена. — «А себя не жалко».
Она решила, что просто обязана вмешаться. Это был её профессиональный долг — оптимизировать процесс. Нельзя же смотреть, как люди гробят себя ради овощей, которые осенью будут стоить копейки на любом развале.
— Я помогу, — заявила она через пару дней, надевая модные садовые перчатки, купленные специально для фото в соцсети. — Только будем делать всё по уму.
Валентина Игоревна просияла. Помощь! Невестка-то, оказывается, с понятием! Она выдала Лене фронт работ: теплицу с перцами и помидорами.
— Там, Леночка, надо пасынки оборвать. Лишнее убрать, чтоб силу не тянуло. Поняла?
— Разберусь, — кивнула Лена. — Гугл в помощь.
Она зашла в душную, пахнущую прелой листвой теплицу. Джунгли. Реальные джунгли. Растения переплелись, лезли друг на друга, создавая хаос. «Никакой структуры», — поморщилась она. — «Слишком высокая плотность посадки. КПД будет низким из-за недостатка света».
Лена работала часа два. Она выдирала «лишние», на её взгляд, кусты, которые мешали проходу. Обрывала завязи, казавшиеся ей кривыми или недоразвитыми. «Зачем растить уродцев? Оставляем только элиту». К обеду грядка выглядела идеально: ровные ряды, много воздуха, редкие, но красивые кустики.
Гордая собой, она вышла на воздух.
К вечеру вернулась с рынка свекровь. Валентина Игоревна заглянула в теплицу... и из неё не вышла. Лена, услышав странный звук — то ли всхлип, то ли стон, — побежала туда.
Свекровь сидела на перевёрнутом ведре посреди «оптимизированной» теплицы и держала в руках вырванный с корнем куст помидора, на котором уже висели зелёные шарики.
— Мам, вы чего? — испугалась Лена.
— Лена... — голос свекрови дрожал. — Ты зачем... зачем «Бычье сердце» выдрала? Это ж рассада элитная, я её с февраля на окне нянчила... Каждому росточку песни пела...
— Там тесно было! — Лена начала обороняться, чувствуя, как внутри закипает раздражение от того, что её старания не оценили. — Им света не хватало! Я по науке, прореживание увеличивает урожайность!
— Какое прореживание? Ты половину живого выкинула! — Валентина Игоревна впервые повысила голос. — Это ж еда! Живое! Как можно было... в компост?
Свекровь встала и молча прошла мимо, прижимая к груди увядший куст.
Ужин прошёл в гробовой тишине. Только ложки стучали. Лена чувствовала себя виноватой, но и правой одновременно. Ну нельзя же так убиваться из-за травы! Это иррационально.
А потом начался август.
Кухня превратилась в филиал сталелитейного цеха. На плите кипели гигантские кастрюли с маринадом. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным уксусом, укропом, чесноком и варёной смородиной. Банки были повсюду. На столе, на полу, на подоконниках. Трёхлитровые, литровые, майонезные.
Валентина Игоревна стояла у плиты с красным лицом, мокрая насквозь, и крутила, крутила, крутила.
— Ещё партию огурцов надо, — бормотала она, вытирая лоб предплечьем. — И лечо. Помидоры перезревают, жалко, пропадут.
— Хватит! — не выдержала Лена, когда увидела сотую банку с огурцами. — Валентина Игоревна, остановитесь! Куда нам столько? Мы это не едим! Андрей на диете, я вообще солёное не люблю из-за отёков. Зачем вы это делаете?
— Зима длинная, дочка. Всякое бывает.
— Да что бывает?! — взорвалась Лена. — В магазинах всё есть круглый год! Огурцы эти зимой стоят двести рублей. Ну съедим мы банку в месяц. Две тысячи рублей за зиму! Вы сейчас газа и воды сожгли больше! Это глупость! Это просто привычка жить в дефиците, которого нет тридцать лет!
Свекровь замерла с закаточной машинкой в руке. Посмотрела на Лену долгим, непонятным взглядом. В нём не было злости. Была какая-то древняя, тяжёлая жалость.
— Не дай бог тебе, Лена, узнать, зачем это нужно, — тихо сказала она. И продолжила крутить ручку машинки.
Отъезд в конце августа был скомканным. Багажник их кроссовера был пуст. Валентина Игоревна пыталась всучить ящик помидоров и ведро картошки, но Лена встала в позу.
— Нет. Мама, нет. Мы не повезём грязь в новой машине. И хранить нам это негде. У нас балкон — это лаунж-зона, а не овощебаза.
— Возьмите хоть баночку варенья, малиновое, от простуды... — робко предложила свекровь.
— В аптеке есть порошки от простуды. Эффективнее и без сахара. Спасибо за гостеприимство.
Она чмокнула расстроенную свекровь в щёку, села на пассажирское сиденье и уткнулась в телефон. Андрей виновато пожал отцу руку, обнял мать и шепнул: «Ну ты же знаешь её, мам. Не обижайся».
Когда они выезжали со двора, Лена увидела в зеркало заднего вида фигурку Валентины Игоревны у ворот. Она казалась маленькой и какой-то ссутулившейся. Рядом стояло отвергнутое ведро с картошкой.
— Фух, вырвались, — выдохнула Лена, выезжая на трассу. — Следующим летом — в Турцию. Никаких огородов. Я этот запах укропа ещё год отмывать буду.
Осень пролетела быстро. А потом пришла зима. Настоящая, злая, бесснежная и дорогая.
Сначала Андрею урезали премию. «Временные трудности на рынке», — сказал шеф. Лена лишь отмахнулась: «Переживём, не страшно». Но в январе, сразу после праздников, случилось то, чего никто не ждал.
Фирма, где работала Лена, объявила о банкротстве.
— Сокращение штата, — сухо сказала кадровичка, не глядя в глаза. — Выплаты будут минимальными, сами понимаете, счета арестованы.
В тот же вечер пришло уведомление от банка: списание ипотеки. Дзынь! И на карте Андрея осталось ровно столько, чтобы пару раз сходить в магазин за хлебом и молоком.
— Лен, ну ты найдёшь что-то быстро, ты же спец, — успокаивал её муж, нервно меряя шагами кухню.
— Конечно найду, — хорохорилась она. — Сейчас резюме обновлю.
Но январь — мёртвый сезон. Вакансий не было. Или предлагали копейки. Собеседования срывались. А кушать хотелось каждый день.
К середине февраля их «лаунж-зона» на балконе покрылась инеем, а холодильник зиял девственной пустотой. Финансовая подушка, казавшаяся такой надёжной, сдулась за пару недель: коммуналка, лекарства (Андрей простыл на нервной почве), кредит за машину.
Лена научилась варить суп из куриного набора для бульона — одни кости и кожа. Она узнала, какие макароны самые дешёвые. Она перестала заходить в отдел с овощами и фруктами — ценники на огурцы и помидоры вызывали у неё приступ тошноты. Четыреста рублей за килограмм «пластиковых» томатов. Четыреста!
В квартире поселилась тишина. Злая, голодная тишина. Они с Андреем стали чаще ссориться по мелочам.
— Ты зачем свет в прихожей оставил? Счётчик крутит!
— А ты долго в душе сидишь, вода тоже денег стоит!
В одну из таких суббот Лена сидела на кухне и смотрела в окно. Серый двор, серые машины, серые люди. На обед были пустые макароны с остатками кетчупа. В животе урчало, но хуже было на душе. Чувство полной беспомощности. Она, успешный менеджер, оптимизатор, не могла купить кусок мяса.
Телефон Андрея зазвонил. Он взял трубку, стараясь сделать голос бодрым.
— Да, мам. Привет... Да всё отлично! Работаем... Ну, как... Нормально питаемся. Нет, не надо денег! Мам, прекрати... У нас всё есть. Просто... ну, много работы, устаём.
Он положил трубку и посмотрел на Лену.
— Мать чувствует. Голос у неё такой... встревоженный.
На следующее утро, в воскресенье, их разбудил звонок в домофон. На часах было семь утра.
— Кто там? — хрипло спросил Андрей в трубку.
— Открывай, партизаны, — раздался бодрый голос отца. — Свои.
Лена накинула халат и вышла в коридор, кутаясь от сквозняка. Сердце колотилось. Что случилось? Кто умер?
Дверь лифта открылась, и на площадку вывалился Фёдор Кузьмич. В руках он держал два огромных клетчатых баула. Следом вышла Валентина Игоревна, замотанная в пуховый платок, с коробками в руках.
— Мам? Пап? Вы как здесь? — Андрей стоял босиком, растерянный.
— Как-как, — пропыхтел отец, занося баулы в прихожую. — На «Ниве». Четыреста вёрст. Дорога — лёд сплошной, думал, не доедем, мост задний гудит, зараза...
— Ну чего стоите? Встречайте! — Валентина Игоревна сунула Лене в руки тяжёлую коробку. Коробка была тёплой.
Квартира мгновенно наполнилась шумом, суетой и запахами. Запахами, которые Лена летом ненавидела, а сейчас... Сейчас от этого запаха у неё закружилась голова. Пахло домом.
Они разгружались минут десять. Прихожая оказалась завалена. Мешок картошки. Сетка лука. Трёхлитровые банки с мутным рассолом. Яркие банки с лечо. Компоты. Варенье. Кусок сала, завёрнутый в пергамент. Пару десятков яиц в корзинке.
— Мы тут подумали, — начала Валентина Игоревна, развязывая платок и стараясь не смотреть на худые лица детей. — Год урожайный был. Нам с дедом девать некуда. Погреб полный, полки ломаются. Выкидывать жалко. Вот, решили вам подкинуть. Вы уж выручайте, съешьте, а то пропадёт труд.
Лена стояла, прижимая к груди банку с теми самыми огурцами, которые она летом называла «прошлым веком». Стекло холодило руки. Она видела, как дрожат руки у свекрови, как отец смущённо отводит глаза, видя их пустой кухонный стол.
Они знали. Они всё знали. И приехали. Не с нотациями, не с деньгами, которые унижают, а с этим. С «лишним» урожаем.
— Мам, вы же... вы же в такую даль... — у Лены перехватило горло.
— Да какая даль, бешеной собаке семь вёрст не крюк, — отшутился Фёдор Кузьмич. — А ну, мать, доставай, что ты там в фольге везла? Ещё тёплое поди.
Через полчаса они сидели за столом.
Варилась картошка. Свекровь нарезала сало тонкими ломтиками, розовыми, с прослойкой. Открыла банку с квашеной капустой, полила её пахучим маслом и посыпала луком.
Щёлк! — открылась крышка на банке с огурцами. Звук был громкий, праздничный, как выстрел шампанского.
Лена положила себе на тарелку дымящуюся картофелину, кусок сала и огурец. Она откусила. Огурец хрустнул на всю кухню. Солёный, с ноткой чеснока и смородинового листа. Вкус ударил по рецепторам так сильно, что на глазах выступили слёзы.
Это было невероятно вкусно. Вкуснее любых суши, вкуснее всего, что она ела в своей «успешной» жизни.
Она ела и не могла остановиться. Ела картошку, макая её в лечо (то самое, из «неликвидных» помидоров, оно оказалось сладким и густым, как мёд). Ела капусту.
— Вкусно, — только и мог сказать Андрей, набивая рот.
Лена посмотрела на свекровь. Валентина Игоревна сидела, не притрагиваясь к еде, и смотрела, как едят дети. В её глазах было столько тихой радости, столько любви, что Лене стало физически больно от стыда.
Она вдруг поняла простую вещь. Эти банки — это не еда. Это валюта. Самая твёрдая валюта в мире. Это законсервированная забота. Свекровь всё лето горбатилась на жаре, терпела боль в спине, терпела Ленины нотации и насмешки, чтобы сейчас, в этот чёрный февральский день, у Лены была еда.
Это был их страховой фонд. Их подушка безопасности, которую не сожрёт инфляция и не заблокирует банк.
— Валентина Игоревна... — Лена отложила вилку. Голос предательски дрогнул.
— Что, Леночка? Пересолила?
— Нет... — Лена шмыгнула носом. — Очень вкусно. Идеально. Вы простите меня. За лето, за нервы ваши, за рассаду эту несчастную...
Свекровь улыбнулась, морщинки разбежались от глаз лучиками.
— Ой, да брось ты. Кто старое помянет... Вы же городские, у вас жизнь другая. Быстрая. А земля, она спешки не любит. Она терпение любит.
— Мам, — Лена впервые назвала её так, и слово вышло легко, само собой. — А вот этот хруст в огурцах... Это как? Секрет какой-то?
— Да какой секрет, — оживилась Валентина Игоревна. — Лист дубовый надо класть. И водку. Столовую ложку на банку. Чтобы стояли крепко.
— Научите? — спросила Лена, глядя ей прямо в глаза. — Летом.
— Научу, — кивнула свекровь. — Обязательно научу. Нам как раз полив наладить надо, рук не хватает.
— Наладим, — вмешался Андрей. — Я насос новый посмотрю. Мощный.
...Родители уехали через два часа, отказавшись оставаться («хозяйство не бросишь, куры некормлены»).
Лена с Андреем стояли у окна и смотрели, как старенькая «Нива», чихая выхлопной трубой, выруливает из заснеженного двора.
Лена прижалась лбом к холодному стеклу. В квартире пахло укропом и чесноком. Теперь этот запах не казался ей навязчивым. Он пах безопасностью.
Она достала телефон, но не чтобы заказать доставку. Она открыла календарь и отметила на майские праздники: «Посадка картошки. Купить перчатки. Нормальные, рабочие, а не для фотосессий».