— Нет, ну ты видела, как он хлеб в суп макает? Прямо всей коркой туда ныряет, чуть ли не по локоть. Это же не эстетика, Оль, это какая-то зоология в прямом эфире. Я всё ждал, когда он тарелку облизывать начнёт, честное слово.
Артур брезгливо отряхнул невидимую пылинку с рукава своего джемпера, который стоил, наверное, как вся пенсия Ольгиного отца. Они ехали домой в машине, и муж, как обычно после визита к её родителям, был в ударе. Его распирало от едкого, ядовитого веселья, которое он сам называл «тонким чувством юмора».
Ольга молчала, глядя в боковое окно на проплывающие мимо серые многоэтажки. В груди ворочался тяжёлый, горячий ком, но она привычно сглотнула обиду. Пять лет брака научили её: возразишь — нарвёшься на лекцию о том, что у неё нет чувства самоиронии, а её «пролетарское происхождение» мешает воспринимать высокую сатиру.
— Ну, зая, ты чего губы надула? — Артур хлопнул её по колену, не отрывая взгляда от дороги. — Я же любя. Михалыч у тебя мужик мировой, просто... ну, простой. Как гаечный ключ. Без полутонов.
«Простой», — эхом отозвалось в голове у Ольги.
В их семье это слово было почти ругательством. Семья Артура — это был «другой уровень». Его мама, Изольда Марковна, называла себя искусствоведом, хотя последние двадцать лет «ведала» только сплетнями в салонах красоты и воспитанием домработниц. Отец, Борис Аркадьевич, числился каким-то важным консультантом в строительном холдинге, хотя Ольга ни разу не видела, чтобы он держал в руках что-то тяжелее папки с бумагами или бокала коньяка.
Они жили в квартире, которую великодушно предоставили свёкры. Трёшка в сталинке, высокие потолки, лепнина. Юридически жильё принадлежало Изольде Марковне, и этот факт висел над Ольгой дамокловым мечом. Артур любил невзначай напомнить: «Скажи спасибо маме, а то ютились бы сейчас в ипотечной конуре на окраине».
И Ольга говорила. Спасибо, спасибо, спасибо.
Она работала продавцом, тянула на себе весь быт, потому что у Артура от мытья посуды сохла кожа рук, а от вида пылесоса начиналась мигрень. Он был «менеджером проектов» у папы в фирме. Проекты были глобальные, мысли — великие, а вот прибить отвалившийся плинтус было некому.
Зато шутить он умел. О, как он умел шутить.
— Твоя мама сегодня опять в этой кофточке была, с люрексом? — продолжал Артур, посмеиваясь. — Я всё боялся, что если свет выключат, она фосфоресцировать начнёт. Радиоактивная женщина!
Ольга знала, что эту шутку он завтра расскажет коллегам в офисе. Потом друзьям в баре. И все будут смеяться, представляя её маму, Галину Ивановну, повариху школьной столовой, как нелепое пугало.
— Артур, хватит, — тихо попросила она.
— Ой, всё, включила режим «обиженная добродетель», — фыркнул муж. — Скучная ты, Олька. Никакого полёта.
...
Июль выдался жарким, асфальт в городе плавился, превращаясь в липкую жвачку. Спасением была дача родителей Артура — огромный участок с соснами, газоном, подстриженным под линейку, и двухэтажным коттеджем, больше напоминающим загородный клуб.
Именно там и разыгралась эта история.
Борис Аркадьевич решил построить беседку. Не просто навес от дождя, а монументальное сооружение с зоной барбекю, кирпичной печью и коваными элементами. Узнал цены у строительных фирм, схватился за сердце — жадность в этой семье была второй натурой после снобизма — и тут вспомнил про свата.
— Оленька, — елейным голосом вещала Изольда Марковна по телефону, — мы тут подумали... Зачем звать чужих людей? Халтурщики одни, только деньги дерут, а сделают тяп-ляп. А твой папа, Владимир Михайлович, он же мастер! Золотые руки! Может, он поможет по-свойски? Мы, конечно, поляну накроем, с нас причитается!
Ольга пыталась отговорить отца. У него спина, возраст, да и ехать через весь город по пробкам. Но Михалыч, добрая душа, только отмахнулся:
— Да ладно тебе, доча. Свои же люди. Помогу, мне не трудно, заодно на воздухе разомнусь.
И вот уже вторые выходные подряд отец Ольги, кряхтя и вытирая пот выцветшей банданой, клал кирпич под палящим солнцем.
Картина была, прямо скажем, эпичная.
Михалыч мешал раствор. Его руки, огрубевшие, с въевшейся в поры цементной пылью, ловко укладывали ряд за рядом. А в пяти метрах, в тени раскидистой яблони, в плетёных креслах восседали «хозяева жизни».
Борис Аркадьевич в льняных шортах и панаме лениво листал журнал о яхтах. Изольда Марковна, обмахиваясь веером, попивала холодный лимонад. Артур... Артур просто слонялся рядом, изображая «руководство процессом».
— Михалыч, ты там уровень-то проверяй чаще! — кричал Артур, не выпуская из рук смартфона. — А то завалится конструкция, нас же засмеют. Геометрия — царица наук!
Отец Ольги только молча кивал, не прерывая работы. Ольга крутилась белкой: принеси воды папе, нарежь фрукты свекрови, подай пиво мужу. Ей было физически больно смотреть на отца. Она видела, как дрожат его руки, когда он делает перерыв на сигарету. Как он украдкой потирает поясницу.
А «родственнички» воспринимали это как должное. Для них это был бесплатный аттракцион: «Крепостной строит усадьбу».
Настало время обеда.
Изольда Марковна расщедрилась и велела накрыть стол на веранде. Достали фарфор, красивые салфетки. На блюде дымился шашлык, который пожарил, кстати, тоже Михалыч, пока раствор схватывался.
Все уселись. Отец Ольги, умывшись у садового рукомойника, чувствовал себя не в своей тарелке. Он старался сидеть на краешке стула, чтобы не запачкать дорогую обивку, и прятал натруженные руки под стол.
Артур потянулся за лучшим куском мяса, попутно начиная своё любимое шоу. Ему нужна была сцена, и зрители уже сидели в партере.
— Слушайте, я вот смотрю на Михалыча и думаю, — начал он, жуя, — какая всё-таки удивительная вещь — эволюция. Вот есть люди, созданные для того, чтобы творить, мыслить, управлять потоками... А есть те, кто создан для физики. Грубая сила, так сказать. Фундамент общества.
Ольга замерла с вилкой в руке. Мама Артура хихикнула, прикрыв рот салфеткой.
— Нет, ну правда, — продолжал Артур, чувствуя поддержку. — Вот вы, Владимир Михайлович, кирпичи кладёте виртуозно. Раз-два, и стена. А спроси вас про котировки акций или про постмодернизм — и всё, ступор. Каждому своё, да? Кто-то головой работает, а кто-то... ну, вы поняли. Руками.
Он подмигнул отцу, ища одобрения. Борис Аркадьевич снисходительно улыбнулся:
— Ну зачем ты так, Артурчик. Труд облагораживает. Владимиру Михайловичу, может, нравится. На свежем воздухе, физическая нагрузка... Вместо фитнеса, на который мы кучу денег тратим.
— Да какой фитнес, пап! — Артур уже не мог остановиться. Его несло. — Посмотри, как он ест! С аппетитом, мощно! Энергия нужна, чтобы бетон мешать. Это нам достаточно салатика, а тут топливо требуется!
Михалыч медленно положил недоеденный кусок хлеба на салфетку. Его лицо, загорелое и обветренное, стало пунцовым. Он не смотрел на зятя, он смотрел в свою тарелку, и в его глазах, которые Ольга знала лучше всех на свете, плескалась такая жгучая обида, смешанная со стыдом за этих людей, что у неё перехватило дыхание.
Хватит.
Страх перед свекровью, перед потерей квартиры, перед мнением мужа — всё это испарилось, как утренняя роса на раскаленном мангале. Осталась только брезгливость.
Ольга аккуратно положила приборы. Звякнул фарфор. Этот звук заставил всех на секунду замолчать.
— Ой, Артур, про интеллект ты, конечно, в точку! — громко, с той же фальшиво-веселой интонацией, которой муж пользовался минуту назад, произнесла она. — Прямо в яблочко!
Она улыбнулась. Широко, открыто, глядя прямо в глаза свекрови.
— Это ведь нужен какой-то особый, высший разум, чтобы, как Изольда Марковна в прошлом месяце, вызвать бригаду МЧС и полицию, потому что «умная колонка» перестала с ней разговаривать. Помните, Изольда Марковна? Вы тогда кричали, что это восстание машин и вас взяли в заложники в собственном доме. А ребята приехали, посмотрели... а она просто из розетки была выключена. Шнур уборщица задела. Вот это я понимаю — полёт мысли! Постмодернизм в чистом виде!
Изольда Марковна пошла красными пятнами. Эту историю тщательно скрывали от посторонних, чтобы не портить репутацию «утонченной дамы».
Но Ольга не собиралась останавливаться. Тормоза отказали.
— А про котировки акций — это вообще шедевр! — она перевела сияющий взгляд на свёкра. — Борис Аркадьевич, а расскажите нам ещё раз, как вы своим мощным аналитическим умом решили сэкономить на электрике в этом доме? Ну, когда наняли тех «интеллектуалов» по объявлению, вместо того чтобы профессионалов позвать?
Борис Аркадьевич поперхнулся мясом.
— Молчите? Ну тогда я расскажу, — Ольга обвела взглядом застывшую семью. — Мой папа, с его «грубой силой» и отсутствием, вчера полдня матерился — простите, папа, но так и было — когда вскрыл щиток. Там же всё на соплях было скручено! Изолентой перемотано! Если бы папа своими руками, которыми он «хлеб неэстетично ест», всё это не перебрал вчера молча, пока вы про высокие материи рассуждали, вы бы, наши дорогие интеллектуалы, уже сегодня ночью сгорели бы к чертям собачьим вместе со своим постмодернизмом!
Она выдохнула. Голос не дрожал. Руки не тряслись. Она чувствовала себя так, словно сбросила с плеч мешок с цементом, который таскала пять лет.
— Так что кушай, пап, мясо, — ласково сказала она, положив руку на плечо отцу. — Тебе силы нужны. А то без твоих рук эта «элита» даже лампочку вкрутить не может, не получив перелом мозга.
Первым взорвался Артур.
Он вскочил так резко, что стул с грохотом упал навзничь.
— Да как ты смеешь?! — визгливо закричал он. Его красивое, ухоженное лицо исказилось уродливой гримасой. — Ты... ты, неблагодарная! Мы вас приютили! Мы твоему отцу работу дали! А ты смеешь рот открывать? Хамка! Деревня!
— Артур, сядь! — рявкнул Борис Аркадьевич, пытаясь сохранить остатки достоинства, но сына уже несло.
— Нет, папа, пусть она знает! — брызгал слюной муж. — Ты никто без меня! Серая мышь! Живешь в моей квартире, ешь мою еду! Да ты должна нам ноги мыть!
Михалыч медленно, очень медленно встал. Он был ниже зятя ростом, но сейчас, с расправленными плечами, казался скалой. Он не стал кричать. Он просто взял со стола салфетку, вытер губы, скомкал её и бросил в тарелку с недоеденным деликатесом.
— Собирайся, доча, — сказал он тихо, но так веско, что Артур заткнулся на полуслове.
— Пап, я сейчас, — Ольга встала. — Я только сумку возьму.
— Вали! — орал ей в спину Артур. — Вали в свою хрущевку! Приползешь через неделю, когда жрать нечего будет! Я тебя обратно не пущу, слышишь? На коленях будешь стоять!
Изольда Марковна сидела, прижав руки к груди, и смотрела на невестку с нескрываемой ненавистью. Её мир, где она была королевой, а все остальные — челядью, дал трещину. Ей напомнили, что она просто глупая стареющая женщина, которая не может справиться с бытовой техникой. И кто напомнил? Эта... кухаркина дочь.
Ольга с отцом шли к старенькому «Логану», припаркованному у кованых ворот. Солнце всё так же пекло, но воздух казался удивительно свежим.
— Прости меня, пап, — сказала Ольга, когда они сели в раскаленную машину. — Что втянула тебя в это.
Михалыч усмехнулся, заводя двигатель.
— Да брось ты, Олюшка. Зато я теперь знаю, что у меня дочь — кремень. А беседку я им недоделал. Пусть сами кирпичи кладут. Своим... как его... интеллектом.
Ольга рассмеялась. Впервые за долгое время искренне и легко.
...
Прошёл месяц.
Сентябрь ворвался в город холодными дождями.
В квартире Изольды Марковны, где теперь одиноко царствовал Артур, было неуютно. Казалось бы, ничего не изменилось: те же стены, та же мебель. Но почему-то стало грязно. Пыль скапливалась клубами по углам, на кухне громоздилась гора немытой посуды — Артур принципиально не хотел «опускаться» до мытья, а домработница приходила только раз в неделю.
Но самое страшное началось с мелочей.
Сначала потёк бачок унитаза. Тонкая, противная струйка воды журчала день и ночь, действуя на нервы. Артур попытался перекрыть воду, но вентиль закис. Он позвонил маме.
— Артурчик, ну вызови мастера, господи, — раздраженно ответила Изольда. У неё самой было несладко: подруги, узнав подробности того скандала (Ольга не поленилась рассказать правду паре общих знакомых), теперь подшучивали над «интеллектуальной элитой», не умеющей включить колонку.
Артур вызвал мастера из какой-то элитной фирмы («ЖЭК — это для нищих»). Приехал хмурый мужик, поковырялся пять минут, сменил прокладку и выставил счет на пять тысяч рублей.
— За что?! — возмутился Артур. — Там работы на две минуты!
— За интеллект, — буркнул мастер, убирая инструменты. — И за выезд в выходной.
Он пытался писать Ольге. Сначала гневные сообщения с требованиями вернуть какой-то несуществующий блендер. Потом снисходительные: «Ладно, я остыл, можешь возвращаться, но с тебя извинения перед мамой». Потом, спустя две недели тишины, жалкие: «Оль, как оплатить интернет?».
Ольга не отвечала. Она была занята.
Она сняла небольшую однушку в спальном районе. Да, не центр. Да, ремонт был простенький. Но это был её дом. Без лепнины, но и без яда.
В маленькой квартирке, пахло свежим клеем и пирожками.
— Оль, ну держи ровнее! — командовал Михалыч, стоя на табуретке.
— Да держу я, пап, держу! — смеялась Ольга, разглаживая полотно обоев тряпкой. — Смотри, какой цвет классный, солнечный!
Галина Ивановна на кухне гремела противнями.
— Сейчас, работяги, закончите полосу, и айда чай пить! Я ватрушек напекла!
Ольга посмотрела на отца, на его спину в той самой старой футболке, над которой смеялся Артур. Подошла и прижалась щекой к его плечу. От него пахло табаком и надёжностью.
— Спасибо, пап.
— Да ладно тебе, — буркнул он, но Ольга видела, что он доволен. — Мы ж не интеллигенция, мы руками привыкли.
Они рассмеялись, и этот смех был крепче любого цемента, надежнее любого фундамента. Ольга знала: теперь всё будет хорошо. Потому что она наконец-то дома. Не в гостях, не в музее, а дома. И никаких «безобидных шуток» больше не будет. Никогда.