Изучая биографию Александра Грина, я пришел к удивительному для себя выводу — очень важно, какие книги в детстве читает ребенок. Особенно если это происходит в раннем возрасте, когда еще продолжают формироваться глубинные поведенческие черты.
Это касается не только книг, но и всего, что захватывает воображение ребенка: сказок и рассказов, мультфильмов и кино, даже картинок и картин.
Прочитав автобиографические повести Грина, ознакомившись с его метаниями и страданиями на протяжении всей жизни, я четко осознал, что это все связано с его детским увлечением приключенческой литературой. И это стало открытием, так как сам всегда мучился с неумением долго заниматься одним делом, с непреодолимым желанием все бросить и заняться чем-то другим.
Я, естественно, не начинал читать книги в шесть лет, как Александр Грин, но помню, как скучны казались сказки по сравнению с выдуманными приключенческими историями отца. Как они быстро заместили детскую классику, полностью захватив мое воображение. Яркая, событийная жизнь с быстрой сменой декораций и персонажей отложила отпечаток на всю последующую жизнь.
То же самое повторилось с сыном. Я по глупости с раннего детства подсадил его на американские мультсериалы: "Аладдин", "Черный плащ", "Чип и Дейл" и так далее.
У меня была огромная коллекция видеокассет с этими мультиками — более 100 штук, и я постоянно ее пополнял. Это были тяжелые 90-е годы, вокруг все было сурово и печально, и мне казалось, что ребенок должен расти среди ярких красок и приключений. Проблему я заметил только в старших классах — абсолютная неусидчивость. В университете все стало еще хуже, как и после него: места работы менялись как перчатки. Даже женился он в первый раз, прожив с супругой всего три дня, после чего с вещами возвратился домой. Только после тридцати лет остепенился.
Это я к чему? К тому, что детей все-таки надо растить на классических сказках, на незамысловатых, но добрых мультфильмах. Конечно, красочные, событийные сюжеты добавляют достаточное количество положительных черт, но их надо дозировать — соблюдать баланс.
Вот к такому личному открытию я пришел после ознакомления с биографией Александра Грина.
Рыбацкий остров у Баку
Первую часть приключений, скорее злоключений, 18-летнего Александра Грина в Баку я уже описывал.
В него вошли четыре первые главы автобиографической повести писателя. Настало время последней — пятой.
Бакинская биржа и остров
В начале мая 1899 года на бакинскую биржу босяков явился человек с аккуратной бородкой и деловым видом. Он негромко, но настойчиво расспрашивал, не найдётся ли желающих пойти работать на рыбный промысел. Условия назывались простые и, по меркам улицы, даже заманчивые: восемнадцать рублей в месяц, готовая пища, чай и сахар от хозяина, а табак — свой.
Однако бакинские лаццарони, целыми днями слонявшиеся возле биржи, словно не слышали его. Никто не откликнулся. Эти люди сторонились постоянных мест, предпочитая зыбкую неопределённость завтрашнего дня размеренному, пусть и тяжёлому, быту. К тому же работа на рыбных промыслах Каспия слыла изнурительной. Александр Грин, всё-таки вызвавшийся идти, очень скоро понял, что слухи не лгали.
Человек с бородкой, оказавшийся старшим на промысле, повёл его к парусной лодке — карбасу, или баркасу, как здесь говорили. В лодке уже находился второй рыбак — Ежов, тихий, смирный молодой парень. Грину сразу бросились в глаза высокие рыбацкие сапоги с ремнями под коленями и тяжёлыми, подбитыми гвоздями подошвами. Брюки у рыбаков были из грубой парусины, цветные бумазейные блузы выгорели на солнце, кожаные фуражки пропитались солью и нефтью. Отчалив, они ушли далеко за пределы бакинского порта, туда, где линия берега растворялась в мареве, в сторону Петровска — а значит, к Астрахани. Пристали у большого плоского острова, отделённого от материка пересохшей мелью.
У самой воды стояли постройки промысла: каменный жилой дом с земляной крышей, сарай для снастей, лавка и жильё приказчика. Помещение для рыбаков состояло из двух комнат: одна — с четырьмя топчанами для сна, другая, смежная, служила зимней кухней. Там ели, варили, пили бесконечный бакинский чай. Пол был земляной, окна — крошечные, будто прищуренные от морского ветра. Стол стоял и в сарае, среди снастей и запаха рыбы.
Так как день был воскресный, а время — уже после четырёх пополудни, работать не стали. До утра Грин почти ничего не делал, разве что получил у приказчика книжку, по которой взял пять фунтов сахару, четверть фунта чаю, пачку табаку и коробок спичек.
Кормили на промысле щедро, по-каспийски. Варёная и жареная белуга, икра; утром чай с белым хлебом, балыком или целой чашкой икры, которую ели ложками, не церемонясь.
Известно, что рыбная пища способствует малярии. А у Грина к тому времени вновь начала подниматься сменная температура — пока не слишком сильная, но тревожная. Он опасался говорить об этом, боясь увольнения. Всего их было четверо: старшой — коренастый мужичок лет сорока с бородкой, Ежов, сам Грин и высокий, плотный, краснощёкий Буранов. Надо отдать должное людям — учили они его терпеливо, на каждом шагу. А Ежов, догадавшись, что по ночам Грина трясёт лихорадка, отдал ему своё байковое одеяло. Оно вскоре завшивело. Через пару недель, уходя с промысла, Грин вернул одеяло хозяину. Случайно заглянув в кухню, он заметил, как Ежов, покраснев, поспешно спрятал его под собой и, ворча, выбирал из ткани насекомых. Деликатность этого жеста глубоко тронула Грина.
Работа на острове
Но вернёмся к работе. Приказчик отказался выдать ему сапоги — опасался, что босяк, ещё ничего не заработав, сбежит с дорогой обувью: сапоги стоили двенадцать рублей. К тому времени Грин уже продал или обменял свои последние обновы, и потому получил лишь бумазейную рубаху, старые парусинные брюки и поношенную кожаную фуражку. Почти босой — опорки развалились — он приступил к делу.
Пока не было подходящего ветра и снасти не подготовили, точили крючки. Рыбацкая снасть, называемая «порядком», представляла собой длинную, в версту и более, верёвку, к которой через каждые три четверти аршина крепились тонкие бечёвки длиной около полутора аршин. На их концах висели большие остро наточенные крючки без бородки. «Порядок» стлался в море прямой линией; к его концам на уходящих в глубину канатах крепились якоря — тяжёлые камни. Они удерживали снасть под водой. Красная рыба — белуга, севрюга, осётр — задевая щитковидной чешуёй острия крючков, запутывалась всё сильнее, пытаясь вырваться.
Сети у берега, возле деревянных мостков на сваях, ловили сазанов и прочую рыбу. Сазанов съедали всех — рыба была вкусная, но дешёвая. Хозяин промысла, грузин, державший рыбную лавку в Баку, интересовался исключительно красной рыбой.
Старшой показал Грину, как точить крючки. Он сидел на скамье перед воткнутой в песок деревянной рамой, аккуратно снимал крючки, точил их треугольным напильником через специальную дощечку и вешал обратно. Так прошли три дня.
Выход в море
Затем, при попутном ветре, вышли в море. Ушли так далеко, что берег исчез. По буйкам нашли свои «порядки» и начали проверку. Лодка стояла почти неподвижно, медленно двигаясь лишь тогда, когда рыбаки перебирали руками снасть, вытаскивая её из глубины. Добыча оказалась скудной: один порядок — пуст, на другом — мёртвый тюлень, выброшенный за борт, на третьем — полузаснувшая белужка пуда в три и небольшой осётр. Запутавшийся порядок вытаскивали, укладывая кругами на дно лодки. Грин исколол руки до крови, изнемог от усталости, а после ночи в море пришлось ещё и грести тяжёлыми вёслами — ветер к полудню стих. Верёвки стёрли ладони, солёная вода жгла раны, и, сжалившись, рыбаки освободили его от вёсел.
В море ели сухари, пили воду, закусывали копчёной рыбой; старшой выдал по стаканчику водки. После плавания у Грина долго кружилась голова, тело ныло и дрожало.
Несколько дней провели на берегу. Подул «норд» — беспощадный апшеронский ветер. Здесь чуть не случилась беда. Когда ветер с силой дул от берега в море, Грин со старшим взялись перевести шлюпку за мостки. По колено в воде они вскочили в лодку; Грин упёр весло в дно, старшой правил. Но внезапный порыв ветра опрокинул шлюпку на весло, выбил его из рук — и лодку понесло в море. Остальные ушли за бараниной к татарам.
Спасло их лишь хладнокровие старшого. Он, бранясь и крича, схватил тяжёлую палку и начал стоя грести, разрывая воду с бешеной скоростью. Грин, вытянувшись на носу, тянул руку к свае. Пять сажен показались вечностью. Наконец он ухватился и привязал шлюпку. Старшой, выбравшись на берег, рухнул на песок и долго хрипел, а затем сказал:
— Ну, смотри, Лександра… чуть не пропали.
В открытом каспийском море их ждала бы верная смерть.
Белуга и отъезд
Ещё раз им довелось выйти в море — и тогда попалась белуга под сорок пудов. Хвост её волочился по земле, когда рыбу грузили на арбу. Она так спутала снасть, что её тащили к острову целиком, оглушив и продев канат под жабры. Белуга едва не перевернула баркас. Возились с ней целый день, доставив к острову лишь ночью. Икры вылилось несколько вёдер — два дня ели её. Утром татарин увёз рыбу и бочонки хозяину в Баку.
После этого плавания малярия свалила Грина окончательно. Он горел, дрожал, не мог есть. Рыбаки украли заблудившуюся татарскую козу и жарили её ночью, угощая его печёнкой, но он лишь завидовал. Когда ночью татарин искал козу, рыбаки клялись, что не видели её, пряча жаркое под столом.
Плиту топили нефтью, черпая её жестянкой из луж, выступавших из земли — обычное дело для бакинских окраин.
Увидев, что Грин серьёзно болен, старшой дал ему записку к хозяину. С трудом добравшись до Баку, он получил расчёт — около четырёх рублей. Доктор ночлежного дома направил его в больницу, где после мучительных приёмов хины малярия отступила. Вскоре он снова встретил пожилого босяка, с которым нищенствовал на Пасху. Тот уговорил его идти бродяжить на Северный Кавказ, уверяя, что казаки — народ щедрый. И они пошли — то берегом, то тропами холмов, в сторону Петровска и Дербента, оставляя за спиной бакинское море и тяжёлый рыбный промысел.
Жизнь Грина после Баку
После Баку Александр отправился на Урал, на золотые рудники. Там попал под суд за сбыт украденного соседом по комнате. Был оправдан. В 1902 году поступил на военную службу, половину из которой просидел в карцере, дезертировал из армии через шесть месяцев. Проникся революционными идеями, стал эсером.
Вскоре после начала своей революционной деятельности Александр Грин был задержан. Последовали два года предварительного заключения в севастопольской тюрьме. В 1905 году ему грозила десятилетняя ссылка в Сибирь, однако благодаря амнистии политическим заключенным, объявленной Николаем II, этого удалось избежать.
Освобожденному Грину было запрещено проживание в столичных городах, но, несмотря на это, он предпринял попытку нелегального возвращения в Петербург, используя подложные документы, что привело к новому аресту. После этого его приговорили к четырехлетней ссылке в Тобольскую губернию, из которой он смог бежать, вновь вернувшись в город, сменив фамилию.
Наконец, в 1906 году, в возрасте 26 лет, Александр вроде находит свое призвание — пишет первые рассказы. В 1908 женится. Потом была опять ссылка в 1910 году, и только возвратившись из нее в 1912-ом, он серьезно берется за писательство.
В 1913 году умирает отец и уходит жена. В 1916-м Грина высылают из России после того, как он прилюдно неуважительно отозвался о Николае II.
После революции он возвращается в советскую Россию, но остается критически настроенным уже против нее.
В 1919 году Грин был мобилизован в ряды Красной армии, где заразился тяжелой инфекцией и провел месяц в больнице имени Боткина. В первые годы советской власти произведения Александра Грина почти не публиковались, ситуация улучшилась лишь с появлением частных издательств в 1920-е. Однако с 1930 года советская цензура значительно ограничила публикацию его работ, разрешив печатать не более одной новой книги в год.
Грин обращался в Союз советских писателей с просьбой о назначении пенсии, но его запрос был отклонен. Единственной помощью от Союза стала выплата 250 рублей его вдове на организацию похорон писателя. Существует версия, что Грин, находясь в отчаянном положении, отправил телеграмму от имени своей жены с просьбой о выделении 200 рублей на похороны. Вскоре после этого, в возрасте 52 лет, писатель наконец находит вечное упокоение.