Сегодня, когда из всех утюгов звучит слово "Гренландия", мне вспомнилась другая страна со схожим названием — сказочная Гринландия, основанная замечательным писателем Александром Грином. Та, где происходили события "Алых парусов", "Бегущей по волнам" и других романтических произведений автора.
Сам Грин это слово не использовал, но с легкой руки литературоведа Зелинского (опять связь с утюгами) термин стал общепринятым.
Ранние годы Александра Грина (1880–1932)
Саша Гриневский родился на Вятке, в семье польского шляхтича Стефана Гриневского и медсестры Анны Лепковой. Был первенцем среди своих двух сестер и брата.
Александр рано научился читать. Первой прочитанной книгой стало "Путешествие Гулливера", после которой будущий писатель подсел на произведения о путешественниках и мореплавателях.
Когда Гриневскому исполнилось 9 лет, родители отдали его на подготовительный курс Вятского земского реального училища. С учебой не складывалось. Проходивший начальное обучение на дому, Александр никак не мог привыкнуть к строгим правилам поведения в учебном заведении, да и технические предметы не давались. С большим трудом и множеством замечаний он окончил подготовительный и первый курс, но был отчислен со второго. Зато в училище получил прозвище Грин, которое впоследствии стало его литературным псевдонимом.
После отчисления дорога в гимназию для него оказалась закрытой, поэтому по ходатайству отца Грина устроили в 4-х классное Вятское городское училище.
В 1894 году, когда Александру было 14 лет, скончалась его мать, а уже через полгода отец привел в дом новую супругу. Гриневский-младший ушел из дома, начав подрабатывать переплетом книг.
В 1896 году, после окончания училища, отец "одарил" Александра 25 рублями, и тот решил отправиться в Одессу — в моряки. Матросская служба оказалась не такой, как в книгах, поэтому вскоре Грин с нее ушел. Бродяжничал, голодал, в 1897 году вернулся на Вятку, но тяга к приключениям не давала усидеть на месте, и он решил отправиться в Баку.
Воспоминания о Баку А. Грина
"Автобиографическая повесть" Александра Грина, над которой он работал последние два года своей жизни, так и осталась незаконченной, но Грин успел выпустить написанное перед самой смертью.
Произведение состоит из шести частей, одна из которых посвящена Баку. Это достаточно объемный труд из пяти глав, поэтому интересующимся предметом советую почитать в онлайн-библиотеках, я только могу рассказать его содержание в общих чертах.
По возвращении из Одессы я прожил дома до июля 1898 года. За это время я всячески пытался найти занятие: служил писцом в одной из местных канцелярий, переписывал роли (для театра), некоторое время посещал железнодорожные курсы, был банщиком на станции Мураши (шестьдесят верст от Вятки), переписывал, по заказу отца, ведомости годового отчета земства — относительно земских благотворительных заведений... Но не было в жизни мне ни места, ни занятия.
И я решил искать счастья на стороне — подальше от унылой, чопорной Вятки, с ее догматом: «быть как все». Теперь невозможно припомнить, почему меня тянуло в Баку. По-видимому, я рассчитывал снова плавать на пароходах. Насколько я сравнительно хорошо помню, что было в Одессе, настолько не всё ясно относительно Баку; хотя главное — холод и мрак этого отчаянно тяжелого года — удержаны памятью.
Итак, я отправился в Баку. Близко к концу июля. Весь мой капитал составляли данные отцом пять рублей, плетеная корзинка с необходимым бельем, подушка и старое одеяло.
Первые дни Грина в Баку
Александр Грин вспоминал этот путь как длинную, пыльную линию, тянущуюся к югу, к морю и к Баку. Еще в дороге, между Вяткой и Казанью, ему запомнился клоун Горлинов — подвижный, с мятым бритым лицом, вечно окруженный дрессированными собачками. Тот ехал, кажется, в Саратов по вызову антрепренера Саламонского и уже тогда умел превращать дорогу в маленькую арену. Публика, особенно дамы из губернаторского семейства, охотно давала деньги за собачьи фокусы, и Горлинов, жалуясь на нищету, пересчитывал полсотни рублей. Грин быстро понял: жалобы эти были частью номера.
Из Казани дорога стала тревожной и голодной. В Астрахани, не получив бесплатного билета, он, по совету босяка, добрался до Двенадцатифутового рейда — странной улицы на воде, где огни судов отражались в темной волжской глади, словно второе небо. Там его взяли на пароход до Баку «за работу». Он ел и спал с матросами, слушал их рассказы и впервые ощутил приближение Каспия.
Палуба была полна людей Востока: персов, шемахинцев, армян, грузин. Их каракулевые шапки — черные, белые, рыжеватые — поражали пышностью, особенно под нестерпимым зноем. Уже тогда Баку мерещился Грину как узел дорог и судеб, город, где смешаны языки, запахи, характеры.
В Баку он сошел на пристань без плана и без денег. Продав кое-что на Солдатском базаре, поселился у старого грузчика неподалеку от Черного города — в длинном одноэтажном доме-квадрате, где жили рабочие, ремесленники, старьевщики и женщины легкого поведения.
Двор гудел жизнью, и почти ежедневно там крутилась «орлянка» — жестокая и азартная бакинская игра. Здесь ставили серебро и даже золото, кричали, ругались, дрались, бежали от полиции. Грин видел, как пятак решал судьбы, как шулера пользовались ртутью и «двухорловыми» монетами, как проигравших били — и как они возвращались на следующий день.
Тяжелая жизнь в низах бакинского общества
Баку быстро сделал его босяком: ситцевая рубашка, картуз, бумажные штаны, опорки. Он ходил на биржу поденщиков, работал где придется — в доках, на заводских дворах, на пристанях. Особенно запомнилась работа у воды: забивали сваи в море, крутили ворот, поднимали и роняли сорокапудовый чугун. Монотонный труд, соленый ветер, плеск Каспия — дни проходили незаметно, и город будто принимал его, не задавая вопросов.
Он видел и темную сторону бакинской жизни. Ночлежки с вонью карболки и мочи, клопы, люди, сломанные водкой. В духанах Сорока Духанов ( происходили сцены, от которых содрогался даже порт: поножовщина, зверские побои, бессмысленная жестокость. Грин запомнил Рваный Рот — человека, которого чуть не убили стеклом и табуретами, а потом, через месяцы, он вернулся иным, будто Баку дал ему второй, жестокий, но очищающий шанс.
Среди босяков были и странные, почти светлые фигуры: аккуратный Алексей с зеркальцем и мылом, молчаливые мечтатели, лгуны и фантазеры. Были и темные типы — шулера, «стрелки», люди с тайнами и выдуманными богатствами. Все они составляли живую, шумную, опасную ткань города.
Весной Грин попал на работы в Сураханах, где горел нефтяной фонтан. Триста босяков шли туда, пели, кричали, шутили. Нефть била в небо, ночь пахла гарью, и Баку снова показывал свою двойственную природу: богатство и нищету, огонь и грязь, щедрость и жестокость. Среди рабочих был и «блудный сын» миллионера — человек, которому босячья жизнь была игрой, а не судьбой.
Хронический голод в Баку делал с Александром Грином простую и жестокую вещь: стоило ему заработать семьдесят или восемьдесят копеек, как они тут же исчезали. Он каждый раз убеждал себя ограничиться самым дешевым — татарской «кишечной» жаровней, где в нише стены на огромной сковороде шкварчали рубленые бараньи кишки, густо залитые жиром. За две копейки давали целую тарелку — плохо промытую, с тяжелым запахом, но горячую и румяную.
Город соблазнов
Однако Баку был городом соблазнов. Солдатский базар, духаны, лавки — все это тянуло сильнее воли и рассудка. Ливерные пироги, подкрашенная фуксином колбаса, виноград, арбузы, дыни, чурек, пресный лаваш, баранье рагу, борщ, чай, трехкопеечные папиросы — весь этот нехитрый набор городских искушений разорял его быстрее любой рулетки. Утром в кармане оставался пятачок, если оставался вообще.
Он ел иногда не от голода, а от тоски — от бесцельного хождения по бакинскому порту, от долгого сидения на бревнах и тротуарах Черного города. Та же тоска гнала его в «орлянку», в базарную рулетку или в лото на оладьи, где за копейку можно было выиграть десяток горячих лепешек.
Работы матросом он так и не нашел: слишком был оборван, слишком явно пах улицей. Несколько раз, ночуя в пустых котлах у заводов, он находил брошенные куски черного хлеба и ел их без колебаний.
Главной его бедой было то, что он не умел «стрелять». Просить на улицах он не умел — язык, связанный стыдом, произносил только заученные фразы, на которые бакинские прохожие отвечали одинаково:
— Молодой, здоровый. Работать надо.
— Так дайте работу, — искренне отвечал он, но моралист уже спешил прочь.
Однажды серьезный матрос дал ему три копейки, а потом позвал в харчевню, заказал еды столько, сколько тот мог съесть, молча посмотрел, как он ест, и ушел, сказав только:
— Сам знаю, всякое бывает.
Бакинская зима
К зиме Грин отупел и замерз. Он сидел в харчевнях, ожидая объедков, собирал хлеб со столов, мазал его остатками соуса. Часто он покупал один лишь хлеб, заходил с ним в духан, солил, мазал горчицей и ел так называемый «пашкет», как делали многие бакинские босяки.
Ночевал он в холодных ночлежках или при духанах, где не топили. Лежал на грязном асфальте, скорчившись, с камнем под головой, дрожа до тех пор, пока дрожь не превращалась в оцепенение. Иногда приходила полиция, проверяла паспорта и уводила кого-то в ночь.
Осенью и зимой в Баку его настигла малярия. Лихорадка приходила через день, строго по часам, с жаром под сорок. В такие дни он трясся в духанах, пил воду и чай, а тепло собственного жара заменяло ему одеяло.
Когда денег не было совсем, он ночевал в недостроенных домах, зарываясь в стружки, под свист норда и падающий сквозь пустые перекрытия снег. Утром, едва передвигая ноги, он шел греться в ближайший духан.
Под Рождество в его жизни появился рыжий веснушчатый парень лет восемнадцати — такой же босяк. Они делили еду и ночлег, поддерживая друг друга в этом бакинском дне без завтрашнего дня. Потом парень исчез — кажется, ушел матросом.
Грин пробовал торговать на Солдатском базаре старым тряпьем, делал рамки в ночлежных мастерских, но коммерции не понимал и всегда продавал дешевле, чем следовало. Зима тянулась бесконечно, и он писал отцу, что будто бы плавает матросом, скрывая правду о Баку.
Спасением стала ненадолго кузница армянина — теплая, дымная, полная искр. За пятьдесят копеек в день он был там всем: раздувальщиком мехов, подсобным, посыльным и мальчиком для насмешек. Когда плату выдали как подачку, он ушел.
Весной он снова пошел в доки, на поденную работу, красил крышу мельницы, где его обманули свои же товарищи. На полученные три рубля он приоделся и попытался найти место, бродя по Белому и Черному городам, но Баку не спешил его принимать.
Нефть преследовала его повсюду. Он был в Балаханах — среди черных вышек, пропитанной землей, монотонного щелканья труб, похожего на нервный пульс города. Там не было зелени, только железо, мазут и зной. Он ушел обратно в Баку с облегчением, словно от дурного сна.
Он видел и великий пожар, когда горели лесные склады и резервуары Черного города, и весь Баку стоял в дыму, темный среди дня. Он видел, как с резервуара срывалась крыша, как огонь исчезал в дымных столбах, а по воздуху летали горящие щепки.
Продолжение следует
ПС. Рассказ Александра Грина о его похождениях в Баку напомнил мне злоключения Шаляпина в городе.
Баку одних делал миллионерами, других ввергал в нищенское существование. Но и для тех и других, годы проведенные в городе, становились важной вехой, повлиявшей на всю их последующую жизнь.