Предыдущая часть:
Сергей Михайлович затих на некоторое время, погрузившись в воспоминания о матери, какой она оставалась в его памяти при жизни, в те дни, когда он ещё не отдавал себе отчёта, насколько она ему необходима. Затем он продолжил свой рассказ, медленно подбирая слова.
— У нас была самая обычная семья: родители, я и мой младший брат. Я рос, как все обычные мальчишки. Только в какой-то момент тренер из школьной сборной обратил внимание на мои способности к футболу, я увлёкся этим видом спорта и, похоже, показывал неплохие результаты. После окончания школы меня взяли в большой футбол. Именно это в итоге испортило мне жизнь. Я, судя по всему, мог стать неплохим футболистом. Поначалу всё складывалось удачно. Карьера набирала обороты, появлялись слава, деньги, поездки по разным городам. Всё это кружило голову и создавало ложное ощущение собственной исключительности. Некоторые легко выдерживают такие испытания, но со мной получилось иначе. Когда я находился на пике своей карьеры, произошло непоправимое. Травма колена выбила меня из той жизни, к которой я привык и от которой не хотел отказываться. С тех пор я немного прихрамываю. В таком состоянии я даже не годился на роль тренера, да и желания стать им у меня не было. Началась депрессия, тем более что окружающие меня люди не понимали моего состояния. Как я теперь понимаю, они считались друзьями только пока я был на виду и производил впечатление. А стоило мне стать обычным человеком, как всё сразу закончилось. Была невеста, которая уверяла, что любит меня и хочет быть рядом всегда. Но когда стало ясно, что знаменитого футболиста из меня не выйдет, она ушла.
Бывшие друзья-футболисты сначала вроде пытались поддержать, подбодрить, но потом ясно дали понять, что теперь я для них чужой. Мне пришлось вернуться к родителям. Само по себе это не стало бы большой трагедией. Я мог спокойно жить, как все нормальные люди, продолжить учёбу, найти работу.
Но расставание со спортом и с той жизнью, которая казалась мне идеальной, оказалось слишком тяжёлым ударом. В итоге я выбрал самый губительный путь: запил. Деньги ещё оставались, и я пропивал их, совершенно не думая о будущем и, конечно же, не думая о родителях. Они пытались убедить меня, что нужно жить дальше, что нельзя губить себя из-за одной неудачи.
Меня это только злило. Это не неудача, кричал я тогда. Это крах всей жизни. Никто не мог меня остановить или направить на правильный путь. Родители для меня не были авторитетом. Я считал, что они прожили серую, пустую жизнь, и для них, по их меркам, никакой трагедии не случилось. Подумаешь, не стал спортсменом. Всю жизнь ведь с мячом не пробегаешь.
Они просто не понимали меня, а я не замечал, как обижаю их, как раню своим поведением. И старался сделать побольнее, наверное, чтобы показать им, насколько больно мне самому. Отец однажды сказал: мы прожили пустую жизнь, если вырастили такого сына, как ты, неудачника и слюнтяя, который при первой же трудности хватается за бутылку.
Тогда я едва не поднял на него руку. Он, видимо, понял это, но не испугался, просто был очень ранен моим поведением. Убедился окончательно, каким чудовищем я стал. В итоге он не выдержал и умер от обширного инсульта во сне. Тут-то бы мне и опомниться, но этого не произошло.
— А брат ваш, как сложилась его жизнь? — поинтересовалась Мария Владимировна, внимательно глядя на гостя и стараясь поддержать разговор.
— Брат тоже оказался способным человеком, но в другой области, и более целеустремлённым. Вероятно, к тому времени он уже окончил институт. Его пригласили работать за границу. Он согласился и уехал вскоре после смерти отца. Он звал и нас с мамой туда, но мама отказалась, не хотела заканчивать жизнь на чужбине. Я тоже отказался, но по другой причине. Официально считалось, что по уважительной — мол, не хотел оставлять маму. На самом деле всё было иначе. Я завидовал брату, завидовал его успеху и понимал, что сам никогда не добьюсь ничего подобного ни здесь, ни тем более за границей. А жить на содержании у брата — это и он долго бы не выдержал. Нет, я не хотел никуда ехать. Мы остались с мамой, и я превратил её жизнь в настоящий ад.
Сергей Михайлович замолчал, уставившись в стол. Он словно боялся поднять взгляд на слушателей, опасаясь увидеть в их глазах осуждение, презрение или отвращение. А может, снова перед ним возник образ матери. Он словно услышал её тихий голос: зачем же ты так, Серёженька? Ведь ты у меня один остался. Чем я перед тобой виновата? Он понимал, что оправдываться теперь поздно, да и не перед кем. Надо было просто рассказать всё до конца.
— Поначалу она пыталась меня переубедить, но это было бесполезно. Она уговаривала не пить, взяться за ум. Я сам прекрасно понимал, что так продолжаться не может. В какой-то момент я даже попытался искать работу. Но, во-первых, это очень трудно без образования, а во-вторых, весь мой внешний вид уже говорил о том, каким работником я могу оказаться. В общем, мне везде отказывали. К тому же удержаться я уже не мог. Даже один день без выпивки не мог прожить. Потому и устраиваться на работу ходил с запахом перегара, так что и тут обижаться не приходится.
А ведь я был ещё не старым человеком, вполне мог подучиться, жить не хуже других. Но, получив очередной отказ, я опять шёл пить. Приходил домой пьяный, высказывал свои претензии всем подряд и в первую очередь матери, ведь она была рядом и никак не могла защититься. Она обнимала меня, просила прекратить, взяться за ум, а я отталкивал её и кричал: что ты можешь понимать, домашняя курица? Это ты всю жизнь прожила, ничего не видела, кроме своего курятника. А я видел другую жизнь. И меня из неё вышвырнули. Ты это понимаешь? Или ты считаешь, что я должен смириться, устроиться каким-нибудь слесарем и всю жизнь провести среди этой серой толпы?
Матери такая жизнь казалась не такой уж плохой. Теперь и я понимаю, что она и не была плохой. Во всяком случае, лучше той, что вёл я.
— Неужели даже смерть отца вас не остановила? — спросила Екатерина, и ей это показалось странным, даже более странным, чем его отношение к матери.
Представьте себе, нет. Я ведь пил тогда и, видимо, в этом самом угаре просто не понимал, что натворил. Не пытаюсь себя оправдать, потому что знаю, что это невозможно. Я даже не думал о том, что могу таким же образом погубить мать. Мне сейчас самому странно вспоминать это. Я не понимаю, что у меня было в голове.
— Известно, что водка, — тихо вздохнула старушка. — Скольких она, проклятая, погубила. У тебя родители-то не пили, видать.
— Нет, — тихо признался Сергей Михайлович.
— Ну вот, потому ты и не знал, к чему всё это привести может. У меня вот папа, царство ему небесное, пил. Я тоже знаю, какой это кошмар. Потому как вышла замуж, так мужу своему сказала, что с пьяницей дня не проживу. Он и не пил. И сына также воспитали, что не пил он и пьянства не терпел. Правда, и это не помогло. Умер ведь.
Она вздохнула, пригорюнилась.
— Я себя оправдания не ищу, — повторил Сергей Михайлович. — Прекрасно понимаю. И тогда понимал, какое это зло, но мне казалось, что пью я для того, чтобы унять свою тоску или ещё что-то. Вину, может. Честно говоря, любой пьяница себе таких оправданий выдумает, до каких ни один нормальный человек не додумается. Ваше оправдание не хуже любого другого, только оно вас не оправдывает, конечно.
Мария Владимировна рассеянно вертела в руках чайную ложечку и смотрела на неё, тоже не решаясь поднять глаза на мужчину.
— Я понимаю, что вам тяжело всё это вспоминать, — добавила она мягко, стараясь дать ему пространство для продолжения.
Сергей Михайлович опять замолчал, и в ушах его снова зазвучали те самые страшные слова, которые он бросал в лицо матери. До чего ты хочешь меня довести своим нытьём? Ты понимаешь, что я тебя ненавижу. Лучше бы ты оставила меня в покое. И лицо матери, её виноватая улыбка сквозь слёзы. Никогда ему не забыть этой улыбки. Каждый раз, как бы поздно он ни возвращался домой, она ждала его у окна. Знала, что этим раздражает его ещё больше, и отходила, чтобы он не видел. А он замечал, что занавеска качнулась, значит, опять ждала, выглядывала его, и злился ещё больше.
Тяжело, но забыть нельзя. Как это забудешь? Как ждала меня у окна, а я бесновался из-за этого. Один раз возвращаюсь пьяный с новой бутылкой, предвкушаю новый скандал, смотрю, в окне пусто. Не ждёт. А почему? Я понял, но ещё надеялся на что-то. Оказалось зря. Мама была там у окна, но не стояла, а лежала уже мёртвая, но смотрела на меня, глаза были открыты, и меня это накрыло хуже всякой водки. Долго сидел возле неё, просил, чтобы простила, поняла.
Он закрыл лицо руками, и тут его плеча коснулась невесомая рука.
— Не надо, Серёжа, — тихо произнесла бабушка. — Не убивайся так. Мать оправдания своим детям найдёт побольше, чем они сами себе. Любим же мы вас, вот и всё.
— Да, мамы всегда всё прощают, — поддержала её Екатерина, стараясь ободрить гостя.
— Как бы самому себя простить? — вздохнул Сергей Михайлович. — Пить с того момента я бросил, но сказать, что начал как-то жить, не могу. И не живу, собственно, а просто присутствую на этом свете. Маму похоронили, брат приезжал, опять звал с собой, но я снова отказался. Кажется, что здесь я всё же ближе к ней. А вам спасибо, что пригласили, выслушали, не осудили. Мне правда легче стало. Я ведь об этом никому, даже брату, не рассказывал. Простите, если настроение испортил тяжёлыми историями.
— Ну что ты, сынок, не испортил, — опять вздохнула Ольга Николаевна. — Я и не такое за долгую жизнь слыхала. Правильно, что рассказал, облегчил душу.
Сергей Михайлович встал, снова поцеловал старушке руку, поблагодарил хозяйку и, быстро собравшись, ушёл.
— Бабушка, тебе чайку ещё налить? — спросила Екатерина, подходя ближе.
— Налей и в мою комнату отнеси, поставь на тумбочку. Может, позже пить захочу, — ответила Ольга Николаевна. — И меня потом отведи. Лягу уже. Устала я, если честно. Давай-ка давление измерим. И может тебе валерьянки дать? — озабоченно спросила Мария Владимировна.
— Да нет, чувствую-то я себя хорошо, — возразила старушка. — Всё же доброе дело мы сегодня сделали и с человеком хорошим познакомились. Да, много он наворотил в жизни, но другие грехов не осознают. А он осознал, кается. Может, простит себя, жить по-настоящему начнёт, ведь не старый ещё.
Она бормотала это, когда невестка вела её в комнату, помогала улечься спать. Потом Мария Владимировна вышла на кухню, где Екатерина заканчивала мыть посуду после ужина. Мать не стала скрывать своего неудовольствия.
— И зачем тебе, Екатерина, это понадобилось? Тащить совершенно постороннего человека в дом. Ты подумала, к чему это может привести? Не делай, пожалуйста, большие глаза. Я вот боюсь, как бы нашей бабушке плохо ночью не стало от переживаний после такой истории.
— Ну что ты, мама? Она же даже не жаловалась ни на что. Сказала, что всё хорошо, — обиженно ответила Екатерина.
— Когда наша бабуля жаловалась, её с инфарктом на скорой увезли, а она говорила, что всё хорошо. Нам с тобой может и ничего, а она уже пожилой человек.
— Мамочка, если бы ты сама видела, как он сидел на кладбище над маминой могилой, у тебя бы тоже сердце не выдержало, и ты бы его пригласила, — укоризненно воскликнула дочка.
— На кладбище, милая моя, весёлых и не бывает. Там все сидят, убитые горем. Я ведь даже телефон его не узнала, — спохватилась Екатерина.
— Телефон-то его тебе зачем? Неужели ты собираешься продолжать это приятное знакомство? Каждый раз будешь слушать истории про то, как он пьянствовал и мать в могилу загонял.
— Не надо так, мама, ведь ты всегда была добрая, всегда сочувствовала людям, а тут как не посочувствуешь. Человек душу открыл, а ты теперь чем-то недовольна. Даже бабушка его поняла. Да, он много ошибался, но он понял свою ошибку и теперь кается.
Спустя пару дней Мария Владимировна и Екатерина, возвращаясь вечерами домой, всё чаще заставали Ольгу Николаевну сидящей у окна на кухне. Это было странно. Она сидела при включённом свете лицом к окну. Но Ольга Николаевна уже несколько лет ничего не видела, и никогда она так не сидела. Так что же случилось теперь?
— Мама, что же ты у окна сидишь? Тебя же продует, — предупредила Мария Владимировна.
— Ну что ты, Маша, ничуть не дует, форточка закрыта, — ответила Ольга Николаевна.
— Так, а что ты так сидишь? Или ты опять видишь? — Мария Владимировна знала, что это невозможно, но уж больно странным показалось ей поведение свекрови.
— Но что ты, милая, видеть-то я, наверное, на том свете уже буду. Не вижу я ничего, зато меня видно. Вдруг он зайти задумает или хоть просто мимо пройдёт и увидит меня.
— Кто? — похолодев от страха, спросила невестка. Неужели началось то самое? Старческая деменция, болезнь Альцгеймера или что-то в этом духе? Будто мало у свекрови болезней, так ещё и это. Она не знала, какими трудностями для членов семьи это чревато.
— Кто пройдёт? Мама. Так, Серёжа же, гость-то наш, Катенькин знакомый. Уж очень мне в душу запало, как он про маму свою плакал, рассказывал, как стояла она у окна, ждала его, а теперь уже не ждёт. Ну так я ждать буду. Может, он прийти хочет, стесняется, вот увидит меня в окошке и поймёт, что я его жду. Уж очень мне хочется, чтобы зашёл он. В душу он мне запал. Вот вроде чужой человек, а жалко его. И тоскую как по родному.
Сергей Михайлович пришёл восьмого марта.
Ольга Николаевна всю зиму ждала Сергея Михайловича, каждый раз находя объяснения тому, что он не появляется: то метели засыпали дороги, то морозы стояли слишком суровые, то сумерки наступали раньше обычного и не хотелось рисковать.
— Придёт обязательно, — повторяла она с уверенностью, которая не оставляла места сомнениям. — Сердцем чую. Придёт.
— Мы с Катей тоже не сомневаемся, — поддерживала её Мария Владимировна, стараясь не показывать собственного беспокойства.
Поэтому, когда праздничным утром восьмого марта раздался робкий, почти нерешительный звонок в дверь, все три женщины, которые хлопотали по хозяйству в преддверии праздника, одновременно подумали об одном и том же: это он. Екатерина пошла открывать и, увидев на пороге улыбающегося Сергея Михайловича, радостно всплеснула руками.
— Мы дождались! Наконец-то!
Он принёс три небольших букета цветов и ещё один довольно громоздкий предмет, который в первую минуту никто толком не рассмотрел — не до того было от неожиданной радости встречи. Гость поздравил каждую из женщин с праздником, вручил цветы и только после этого сообщил, что главный подарок предназначен именно для Ольги Николаевны — это инвалидное кресло.
— Сейчас я его разложу, вы опробуете, а потом мы сможем сразу пойти погулять, — предложил он. — Вы ведь, наверное, давно на улице не были?
— Ох, давно, — растерянно произнесла старушка, проводя рукой по краю подарка. — Летом выводит меня Маша или Катя, иногда сижу на скамеечке возле дома, а зимой куда уж. Но кресло-то оно же дорогое. С чего бы это мне такой подарок?
— Как это с чего? — ответил Сергей Михайлович, аккуратно разворачивая кресло. — Я ведь знал, что вы меня ждёте. Иногда проходил мимо вашего дома, видел вас в окне, всегда думал: вот мама меня ждёт. Вы уж простите за такие вольности. Можно я вас так и буду мамой называть? Про себя я так и делаю. Я в вас свою маму вижу.
— Называй, Серёженька. Почему же нет? Называй, конечно. Я только рада этому, — отозвалась Ольга Николаевна, протягивая руку, чтобы коснуться его плеча.
Продолжение :