Я вернулся с войны в страну, которой больше не существовало. Работы не было, денег — тоже. Когда старый школьный друг предложил возить «серьёзных людей», я согласился. Мне казалось, это единственный шанс выжить. Но я не знал тогда, что буду подвозить бандитов к простым людям, чтобы те их грабили. Я долго терпел, но на рынке, когда они подняли руку на старика, моё терпение лопнуло — и я вспомнил всё, чему меня учили.
Виктор сошёл с подножки старого автобуса. Двери захлопнулись за его спиной, и машина, тяжело перекатываясь по ухабам, поплелась дальше, в сторону райцентра. Это было возвращение — не такое, о каком он грезил там, в госпитале, уставившись в белый потолок. Он вернулся домой, но дом казался чужим. Виктору было тридцать. Возраст расцвета для мужчины, но зеркало говорило об обратном.
В отражении смотрел человек с глубокими морщинами у глаз и шрамом, пересекающим левую щёку, — немым напоминанием о том дне, когда колонну накрыли огнём. Он поправил лямку вещевого мешка на плече и двинулся по знакомой улице. Деревня, которую он помнил шумной и живой, встретила его запустением. Заборы покосились, краска на них облупилась.
Окна многих домов были заколочены крест-накрест досками, словно глаза умерших. Раньше здесь, на главной улице, всегда звенели детские голоса, сновали велосипеды, слышался смех. Теперь же ветер лишь гонял пыль по пустой дороге. Он подошёл к родному дому. Калитка скрипнула, когда он толкнул её рукой. Двор зарос лебедой и крапивой почти по пояс.
Яблоня, которую когда-то сажал отец, высохла. Её скрюченные ветви тянулись к небу, будто руки, молящие о пощаде. Виктор поднялся на крыльцо. Доски под ногами прогнили и ненадёжно прогибались. Он достал ключ, хранимый все эти годы, и с усилием повернул его в ржавом замке. Внутри пахло сыростью и забвением. Родителей не стало три года назад, когда он был далеко.
Соседи писали, что похоронили их рядом, на деревенском кладбище. Виктор прошёл в комнату, бросил мешок на старый диван и сел, опустив голову в ладони. Тишина давила на уши. Он был дома, но чувствовал себя так, словно стоял на пепелище. Первые дни ушли на то, чтобы привести жильё в хоть какой-то порядок.
Виктор работал остервенело, пытаясь физической усталостью заглушить тоску. Он перекрыл протекающую крышу кусками старого шифера, найденными в сарае, вырубил бурьян во дворе, отмыл полы. Но еда заканчивалась, а деньги, выданные при демобилизации, таяли с пугающей быстротой. Нужна была работа — любая. На следующее утро Виктор надел чистую рубашку, пригладил жёсткие волосы и отправился к зданию правления бывшего колхоза.
Теперь там располагалась какая-то частная контора. В кабинете, где раньше сидел председатель, восседал грузный мужчина с красным лицом и бегающими глазками. «Работы нет», — буркнул он, даже не глядя на документы Виктора. «Сами еле дышим. Трактора стоят, солярки нет, народ разбегается».
«Я в технике разбираюсь, — спокойно сказал Виктор. — Могу водителем, могу механиком. Руки есть».
«Я же сказал — мест нет, — раздражённо рявкнул мужчина. — Иди, парень, не мешай. Тут каждый второй с руками, а толку-то? Платить нечем».
Виктор стиснул зубы, забрал документы и вышел. Он обошёл всю деревню и даже добрался до соседнего посёлка. На лесопилке ему предложили таскать брёвна за бутылку водки и буханку хлеба в день.
«Деньги будут, когда лес продадим, — усмехнулся бригадир, сплёвывая сквозь зубы. — А пока — натурпродукт».
Виктор отказался. Он не пил. Война научила его, что алкоголь не решает проблем, а лишь делает тебя слабой мишенью.
Прошёл месяц. Запасы еды иссякли окончательно. Виктор начал продавать вещи из дома. Сначала ушёл старый телевизор, потом швейная машинка матери. На вырученные копейки он покупал крупу, масло и самый дешёвый чай. Он научился варить пустую кашу на воде и растягивать буханку хлеба на три дня. Однажды вечером, перебирая ящики стола, он наткнулся на отцовские часы — командирские, наградные, тяжёлые, с надёжным механизмом. Это была единственная память, которая у него оставалась.
Виктор долго держал их в руках, слушая мерное тиканье. На следующий день он поехал в райцентр на рынок. Стоя в ряду с другими бедолагами, продающими всё — от старых книг до ношеных ботинок, он чувствовал, как внутри закипает глухая злоба. Не на людей — на саму жизнь, которая перемолола его и выбросила на обочину. Часы купил какой-то перекупщик, дав за них цену в три раза ниже реальной. Виктор не торговался. Он молча взял деньги, купил мешок картошки и поехал домой. В автобусе он смотрел в окно на проплывающие мимо поля, заросшие бурьяном, и думал, что дальше так продолжаться не может.
В один из таких серых, безнадёжных дней Виктор шёл по обочине дороги в сторону магазина. В кармане звенела мелочь — последние деньги на хлеб. Вдруг сзади раздался нарастающий гул мотора, и рядом с ним, подняв облако пыли, резко затормозил вишнёвый автомобиль. Это была «девятка». По тем временам машина модная, почти роскошь, особенно в их глуши. Тонированные стёкла, литые диски, длинная антенна на крыше. Стекло со стороны водителя плавно опустилось. Из салона ударила громкая, ритмичная музыка.
«Витёк, афганец! Глазам не верю», — раздался радостный голос. Виктор прищурился. За рулём сидел парень примерно его лет в чёрной кожаной куртке, несмотря на жару. На шее блестела толстая золотая цепь, на пальцах — перстни. Лицо было гладко выбритым, сытым, довольным.
Серёга?» — неуверенно спросил Виктор. Это был Сергей, его школьный друг. В детстве они вместе лазили по садам, вместе учились курить за гаражами, вместе дрались с пацанами из соседнего района. Кличка у него была «Череп» — из-за того, что в шестом классе он побрился налысо, проиграв спор.
«Ну конечно, я! Садись, братан, прокачу». Сергей распахнул дверь. Виктор на секунду замешкался, оглядывая свои старые джинсы и потёртую футболку, но потом сел. Салон пах дорогой кожей, табаком и каким-то сладким парфюмом. Кондиционер приятно холодил лицо.
«Ты где пропадал?» Сергей тронул машину с места, лихо крутанув руль одной рукой.
«Да вот… вернулся. Родителей хоронил. Дом восстанавливаю», — коротко ответил Виктор. Он не любил жаловаться.
«Слышал, слышал, — кивнул Сергей, и его лицо на миг стало серьёзным. — Земля пухом. А сам как — работаешь где?»
«Ищу. Пока — глухо. Колхоз развалили, на заводе — сокращения».
Сергей хмыкнул, достал пачку импортных сигарет, предложил Виктору. Тот отрицательно качнул головой.
«Ну ты даёшь, Витёк. Святым стал». Сергей закурил, выпустив струйку дыма в приоткрытое окно. «Сейчас время такое, братан. Кто смел, тот и съел, а кто клювом щёлкает, тот лапу сосёт. Я вот кручусь, дела решаю».
«Какие дела?» — спросил Виктор, глядя на профиль друга.
«Да разные. Коммерция, охрана, перевозки… Нормальная тема. Слушай, — Сергей вдруг повернулся к нему. — А тебе работа нужна? Реальная. Не горбатиться за копейки».
«Нужна», — честно ответил Виктор.
«Если честная?» Сергей рассмеялся, хлопнув ладонью по рулю. «Честная? Ты как маленький. Деньги не пахнут, Витёк. Но криминала нет, не бойся. Мне водитель нужен. Толковый, спокойный, чтобы машину чувствовал и лишних вопросов не задавал. Ты же в армии на чём только не ездил. Пойдёшь?»
Виктор задумался. Перед глазами стоял пустой холодильник и покосившийся забор.
«Что делать надо?»
«Да просто возить меня и ребят в райцентр, по району, иногда в город мотнуться. Машина — зверь, обслуживать будем на сервисе. Зарплата — в долларах. Ну или рублями по курсу, как скажешь. Хватит и на ремонт, и на жизнь нормальную. Ну что?»
Виктор посмотрел на свои руки, лежащие на коленях. Руки, которые умели работать, но которым не давали дела.
«Ладно, — сказал он. — Попробую».
«Вот и отлично!» Сергей заулыбался. «Завтра в девять утра будь у кафе “Встреча” в центре. Там всё обсудим».
Утро следующего дня началось для Виктора с ощущения тревожной надежды. Он проснулся рано, едва забрезжил рассвет, тщательно побрился старой, но острой бритвой, надел свою единственную приличную рубашку, которую с вечера отпарил старым тяжёлым утюгом, подключённым к расшатанной розетке. Выходя из дома, он мельком взглянул на себя в мутное зеркало: осунувшееся, но сосредоточенное лицо, глаза, в которых всё ещё плескались отблески пережитого.
Он пришёл к кафе «Встреча» за пятнадцать минут до назначенного времени. Вишнёвая «девятка» уже стояла там, сверкая полированными боками на утреннем солнце, привлекая завистливые взгляды редких прохожих. Рядом с машиной курили двое парней. Один — огромный, с бычьей шеей, почти квадратный в плечах, с коротким ёжиком волос. Другой — пониже, лысый, с бегающими, словно у хорька, злобными глазками. Оба были одеты в спортивные костюмы «Адидас» — символ эпохи, когда спорт отождествлялся не со здоровьем, а с силой и порой — с криминалом.
«О, а вот и наш шофёр!» — приветствовал его Сергей, выходя из кафе с дымящейся чашкой кофе. От него пахло дорогим одеколоном и успехом. «Пунктуальность — это я уважаю. Знакомься, Витёк. Это — Кабан». Он кивнул на здоровяка, который всем видом напоминал тяжёлый танк. «А это — Лысый. Моя бригада. Надёжные пацаны. Огонь и воду прошли. Язык за зубами держать умеют».
Кабан молча кивнул, окинув Виктора тяжёлым оценивающим взглядом, словно прикидывая, сколько ударов потребуется, чтобы уложить его, если что. Лысый сплюнул под ноги, прямо на чистый асфальт, и ухмыльнулся, обнажив ряд золотых коронок.
«Афганец, значит. Ну, посмотрим, как ты рулишь. А то у нас тут дороги сложные, с поворотами… и ямы бывают».
Виктор проигнорировал их надменность и спокойно сел за руль. Машина была действительно ухоженной, почти новой. Салон — безупречно чист, ни пылинки. Двигатель отозвался мягким рокотом. Стоило лишь повернуть ключ, и Виктор почувствовал его мощь. Сиденье было удобным. Рычаг коробки передач ложился в руку как влитой, руль — без малейшего люфта. Ему было приятно снова чувствовать контроль над техникой, ощущать эту мощь под капотом, сосредоточенность, возвращающую чувство цели.
Первые дни работы оказались действительно непыльными и даже приятными. Они много ездили. Виктор быстро выучил все маршруты райцентра и окрестностей, короткие дороги и проходные дворы. Он водил аккуратно, но уверенно, чувствуя себя за рулём как рыба в воде. Они останавливались у складов, магазинов, коммерческих киосков, офисов недавно открывшихся фирм, которые, словно грибы после дождя, росли повсюду. Сергей и его бригада уходили внутрь. Виктор ждал, оставаясь за рулём. Иногда они возвращались быстро, весёлые, с шутками, изредка бросая Виктору пару мелких купюр «на чай». Иногда пропадали на час и выходили злые, напряжённые, с чёрными тенями под глазами. «Тяжёлые переговоры, Витёк», — коротко бросал Сергей, падая на переднее сиденье и доставая пачку сигарет. «Сейчас не те времена, чтобы по-хорошему договариваться. Все хотят на халяву».
Виктору платили исправно, как и было обещано. В конце первой недели Сергей, сидя в кафе «Встреча», достал из кармана толстую пачку купюр, перетянутую резинкой, и, небрежно отсчитав нужную сумму, протянул её Виктору.
«Держи, братан. Премия за хорошую езду — тоже тут. Купи себе шмоток нормальных, а то ходишь как бедный родственник. Ты теперь с нами — должен соответствовать. Вишнёвый цвет тебе к лицу».
Виктор взял деньги. От их количества у него слегка закружилась голова, а руки едва заметно дрогнули. Столько в колхозе не зарабатывали и за полгода каторжного труда. Это было целое состояние.
Первым делом он пошёл на рынок и купил продуктов: свежего мяса, овощей, конфет, хорошего крупнолистового чая. Вечером он сидел дома за накрытым столом и ел настоящий ужин. Не веря своему счастью, он купил краску для забора, новые гвозди, начал потихоньку ремонтировать покосившееся крыльцо. Жизнь, казалось, начала налаживаться, выравниваться, как дорога после долгих ухабов. Он даже начал спать спокойнее. Но червячок сомнения, поселившийся в душе с первого взгляда на Кабана и Лысого, начал грызть его всё сильнее, словно невидимый паразит.
Виктор был наблюдательным. Годы службы в разведке научили его замечать детали, которые ускользали от обычного взгляда. Он видел, как менялись лица продавцов в ларьках, когда к ним подъезжала вишнёвая «девятка». Он видел не уважение, а липкий, холодный страх. Он замечал, что переговоры иногда велись на повышенных тонах, слышал глухие удары через закрытые двери подсобок. Однажды он увидел, как хозяйка небольшого цветочного магазина, молодая женщина с заплаканными глазами, передала Сергею пакет, и тот, небрежно взвесив его в руке, бросил ей: «В следующий раз — чтобы больше было. Иначе твой цветочный рай превратится в филиал ада».
Его совесть, закалённая на войне, где понятия добра и зла были размыты, но всё же существовали, начинала протестовать. Он был солдатом, а не грабителем.
Однажды они подъехали к небольшому автосервису на окраине города — старому кирпичному гаражу, где работали двое братьев, известных своей порядочностью. «Сиди здесь, мотор не глуши», — бросил Сергей, выходя из машины. В его голосе звучал металл, глаза блестели холодной решимостью. «Сегодня у них — крайний срок».
Виктор остался в машине, включив радио потише. Из открытого окна до него донеслись крики:
«Я же сказал — нет у меня сейчас столько! Мы только запчасти закупили в кредит! Дайте неделю — мы расплатимся!» — кричал мужской голос, полный отчаяния и боли.
«Неделя прошла, дядя. Счётчик тикает. Ты нас за лохов держишь?» — это был визгливый, неприятный голос Лысого. «Забыл, кто тут хозяин?»
Послышался звук тяжёлого удара, звон разбитого стекла и глухой, болезненный стон. Потом — ещё один удар. Глухой, как по мешку с песком.
Виктор напрягся, сжав руль так, что побелели костяшки пальцев. Его тело автоматически пришло в боевую готовность. Пульс участился. Все его инстинкты, которые спасали ему жизнь не раз, кричали: «Вмешайся! Там бьют лежачего!» Ему захотелось выйти, ворваться внутрь, раскидать этих бойцов, которые издевались над безоружными. Но он вспомнил слова Сергея: «Лишних вопросов не задавай». И он вспомнил деньги, которые лежали у него в кармане. Деньги, на которые он купил доски для пола, краску для забора, еду. Деньги, которые были нужны, чтобы просто выжить в этом безумном мире, который, казалось, сошёл с ума. Он остался сидеть, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. Совесть боролась со страхом нищеты, и в этот раз страх победил, оставив после себя горькое послевкусие поражения. Он почувствовал себя соучастником — грязным и слабым.
Через пять минут бригада вернулась. Кабан потёр сбитый кулак. На его лице застыло выражение глупого удовлетворения. Лысый ухмылялся, вытирая носовым платком пятно с кроссовка, словно стряхивая пыль. Сергей выглядел озабоченным, но довольным. В его глазах читалась смесь усталости и цинизма.
«Поехали, Витёк, в сауну. Надо расслабиться. Тяжёлый день», — скомандовал он.
Виктор тронулся с места, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида, но он успел заметить, как из дверей автосервиса выползает человек, держась за живот и вытирая окровавленное лицо грязной тряпкой. Этот образ запечатлелся в его памяти как фотография и начал гноиться, как старая рана.
Вечером того же дня Виктор не выдержал. Он отвёз парней к ресторану «Кристалл», главному злачному месту города, где по вечерам собирались «новые русские», бандиты и чиновники. Когда Кабан и Лысый ушли занимать столик, а Сергей остался в машине, чтобы пересчитать выручку, Виктор повернулся к нему.
«Серёга, что происходит?» Голос Виктора звучал хрипло. Он едва узнавал его.
«В смысле?» Сергей не поднял головы от пачки купюр. Его пальцы ловко перебирали деньги, словно играл на гармони.
«Чем мы занимаемся? Тот мужик в сервисе… Вы его били. Я слышал. И видел. Потом он еле полз».
Сергей перестал считать, вздохнул и посмотрел на Виктора. В его глазах исчезла обычная весёлость, появилась холодная, колючая, хищная жёсткость, которую Виктор раньше не замечал у школьного друга. Это был уже не Серёга-«Череп». Это был чужой человек.
«Мы, Витя, порядок наводим. Это — бизнес. Они нам платят за крышу, за то, что их другие не трогают, за безопасность. Это называется “обеспечение”. А если кто-то забывает платить или начинает борзеть — мы напоминаем. Так устроен мир, братан! В джунглях выживает сильнейший».
«Это — рэкет, — тихо, но твёрдо сказал Виктор, стиснув зубы. — Бандитизм. Мы грабим людей. Мы не лучше тех, кто убивал мирных».
«Не произноси громких слов», — поморщился Сергей, словно от зубной боли. Его лицо исказилось. «Рэкет, шмекет… Вся страна так живёт. Ты новости смотришь? По телевизору каждый день про это показывают. Милиция куплена, власть делят, заводы пилят на металлолом. Мы просто берём своё, пока другие не забрали. Мы — санитары леса. Или ты хочешь обратно в свой гнилой дом, кашу на воде есть, считать последние гроши? Ты же мужик, воин. Ты должен понимать: сила. Кто сильный — тот и прав, а кто слабый — тот корм».
«Сила — не в том, чтобы слабых бить, — ответил Виктор, глядя прямо в глаза другу. Он чувствовал, как внутри него что-то надламывается. — Сила — в правде. В защите».
«Ой, да брось ты эту философию для бедных! — Сергей махнул рукой, отмахиваясь, словно от назойливой мухи. — Ты что, в монастырь собрался? Тебе платят? Платят. Семью кормить надо? Надо. Ну и сиди ровно. Ты же просто водитель. Твои руки чистые. Ты руль крутишь, а не людей прессуешь. Никто тебя не заставляет биту в руки брать. Всё, поехали. Меня девочки ждут, и коньяк стынет. Хватит мозги мне парить».
Виктор замолчал. Аргумент про «просто водителя» был слабым утешением, но он был удобным. Он позволил Виктору отложить решение ещё на какое-то время. Он попытался убедить себя, что Сергей прав. Время такое. Волки и овцы. Если он уйдёт — на его место придёт другой, ещё хуже, и ничего не изменится. А ему нужно жить. Ему нужно починить крышу. Ему нужно просто жить, просто существовать. Но каждый раз, когда он брал деньги, он чувствовал вкус грязи на языке.
Прошло ещё две недели. Атмосфера в машине становилась всё более гнетущей. Виктор стал мрачнее тучи. Он почти не разговаривал с Кабаном и Лысым, которые откровенно потешались над его «правильностью» и молчаливостью.
«Что такой кислый, афганец? — ржал Лысый, хлопая его по плечу с заднего сиденья. Его золотые зубы блестели в темноте салона. — Совесть мучает? Выпей водки — полегчает. Или бабу заведи — расслабься. Ты слишком напряжённый, а то так и до инфаркта недалеко».
Виктор терпел, но внутри него сжималась пружина, натягиваясь до предела. Он видел слёзы женщин-продавщиц, у которых забирали последние деньги из кассы. Он видел обречённость в глазах мелких коммерсантов, которые работали по восемнадцать часов в сутки, чтобы отдать половину — этим упырям. Он начинал ненавидеть этот вишнёвый автомобиль, эту громкую, безвкусную музыку, этот сладкий запах дорогих сигарет и дешёвого парфюма, которыми насквозь пропах салон. Он начинал ненавидеть себя за то, что стал частью этого отвратительного механизма. Он чувствовал себя живым мертвецом.
Развязка наступила в четверг. Этот день был базарным в райцентре. Центральный рынок гудел, как растрёпанный улей, с самого рассвета. Сюда съезжались со всей округи фермеры с мясом и молоком, «челноки» с китайским тряпьём в огромных клетчатых сумках, бабушки с домашними солениями и вареньем. Здесь пахло жареными чебуреками, восточными специями, потом, дешёвым бензином и надеждой заработать хоть какую-то копейку, чтобы прокормить семью.
Сергей был в особенно агрессивном настроении. С утра у него сорвалась какая-то крупная сделка по перегону иномарок из Польши, и он потерял крупную сумму. Теперь он решил отыграться на тех, кто не мог ответить, — выместить свою злость.
«Сегодня собираем по полной, — зло сказал он, садясь в машину и хлопая дверью так, что стёкла задрожали. — Повышаем ставку на двадцать процентов. Инфляция, мать её! И пусть только попробуют пикнуть. Кто пикнет — тот получит вдыx».
Они подъехали к главному входу рынка, расталкивая бампером людей, которые поспешно шарахались в стороны. Охранники рынка, хлипкие мужички в засаленном камуфляже, увидев знакомую «девятку» с номером «777», поспешно отвели глаза и сделали вид, что заняты проверкой каких-то накладных у грузовика. Местная милиция здесь тоже предпочитала не появляться, когда приезжал «Череп». Все знали: у «Черепа» — «подвязки» в городе, и лишних проблем с ним никто не хотел.
«Витёк, пойдём с нами, — неожиданно сказал Сергей, выходя из машины, предвкушая предстоящее. — Народу много — нужно массой давить. Просто постой рядом, посвети своими шрамами. Пусть видят, что нас много и мы серьёзные. Поработаешь “лицом” — твоя боевая рожа им всё объяснит».
Виктору не хотелось идти. Каждый шаг давался с трудом, словно на ногах висели пудовые гири. Он чувствовал себя так, словно ступает в грязь, которая никогда не отмоется, которая навсегда оставит след на душе. Он вышел.
Они двинулись сквозь торговые ряды. Гудение рынка стихало по мере их приближения, словно кто-то выключал звук. Торговцы замолкали, расступались, прятали глаза, сжимали в руках последние копейки. Сергей шёл впереди, распахнув кожаную куртку, демонстрируя золотую цепь. За ним, как две горы, — Кабан и Лысый. А замыкал это позорное шествие Виктор, чувствуя себя собакой на поводке.
Сбор «дани» шёл быстро и жёстко. Люди молча, обречённо отдавали конверты или смятые купюры, которые доставали из потайных карманов или из-под прилавков. Никто не спорил. Страх был осязаемым, густым. Он висел в воздухе, словно туман.
Они дошли до конца вещевого ряда, где начиналась «блошиная» часть рынка. Самое бедное, самое неприметное место. Здесь стояли старики, продающие всякую всячину, чтобы добавить хоть что-то к нищенской пенсии: ржавые гвозди, старые книги, самодельные инструменты, запчасти от велосипедов, старую посуду, пожелтевшие фотографии. Денег здесь практически не водилось, и обычно бригада сюда даже не заглядывала — мараться не хотели, не по статусу. Но сегодня Сергей был зол и жаден до безумия. Он искал, на ком сорвать зло.
У самого края, на вытоптанной земле, расстелив кусок старого брезента, сидел дядя Миша. Виктор узнал его сразу. Сердце кольнуло острой иглой. Это был старый школьный учитель труда Михаил Петрович, который когда-то учил Виктора держать рубанок, делать скворечники и быть настоящим мужчиной. Сейчас он был совсем седой, сгорбленный, в потёртом пиджаке, на лацкане которого тускло поблёскивали орденские планки — знак фронтового прошлого, память о другой войне.
Дядя Миша продавал свои инструменты: великолепный набор стамесок, молотки с новыми гладкими рукоятками, которые он, видимо, выточил сам долгими вечерами, и несколько идеально заточенных ножей. Всё, что осталось от его старой жизни.
Сергей остановился перед ним, широко расставив ноги, словно колосс. Носком лакированной туфли он брезгливо пнул край брезента. Инструменты жалобно звякнули, разлетаясь в стороны.
«Ну что, дед, торговля идёт?» — с издевательской ухмылкой спросил «Череп», глядя на старика сверху вниз, как на мусор.
Дядя Миша поднял на него усталые, выцветшие, но ясные глаза. В них не было страха — только боль и бесконечная печаль. «Какая тут торговля, Серёжа? На хлеб бы наскрести, да на лекарство жене. Она совсем слегла».
Сергей поморщился от того, что его назвали по имени — да ещё так просто, по-домашнему, на людях. «Для тебя я — Сергей Владимирович. Или “Череп”. Платить надо, дед. Место занимаешь. Земля деньги стоит. Время наше — стоит».
«Да побойся Бога, сынок», — тихо, но внятно сказал старик. Его голос дрогнул, но взгляд оставался твёрдым. «Я тут второй день стою, ничего не продал ещё. С чего платить? Пенсию задерживают третий месяц. Жене бы на лекарство найти…»
«Меня твои проблемы не волнуют», — отрезал Сергей ледяным тоном. В его голосе не было ни капли сочувствия. «Пятьсот рублей. Сейчас. Или проваливай отсюда навсегда».
Это были огромные, немыслимые для старика деньги. Месяц жизни. А может, и два.
«Нет у меня», — твёрдо сказал дядя Миша, расправляя сгорбленные плечи. В его глазах вспыхнул огонёк былой гордости. «И не дам. Это грабёж. Вы же молодые, здоровые, шли бы работать, страну поднимать, а не стариков обирать. Стыдно, должно быть, Серёжа».
Лицо Сергея налилось дурной кровью. Его авторитет ставили под сомнение публично. На глазах у всей бригады, на глазах у десятков зевак, замерших вокруг словно статуи.
«Ты меня — учить вздумал, старый хрыч?» — прошипел он, наклоняясь так близко, что его дыхание опалило лицо старика. «Кабан! Объясни дедушке политэкономию доходчиво. Пусть поймёт, кто здесь главный».
Здоровяк Кабан шагнул вперёд. Его огромная тень накрыла старика. С размаху, с глухим садистским наслаждением, он пнул ногой деревянный ящик с инструментами. Любовно разложенные по размеру молотки, напильники — всё разлетелось в грязь, смешавшись с пылью.
Дядя Миша вскрикнул. Голос прервался на полуслове. Он попытался закрыть своим телом нехитрый товар, словно защищал ребёнка.
«Что ж вы делаете? Ироды, побойтесь Бога, это же мой труд…»
«А это — чтобы сговорчивее был», — захихикал Лысый и, схватив старика за лацкан ветхого пиджака, резко дёрнул вверх, встряхнул его, как тряпичную куклу.
Орденские планки жалобно звякнули. Одна из медалей — кажется, «За отвагу» — сорвалась и упала в пыль прямо под ноги бандитам.
Старик рухнул на колени.
Сергей вытащил из-за пояса резиновую дубинку, которую любил помахивать для устрашения, словно змеёй. Чёрная резина зловеще блеснула на солнце. Его глаза горели безумием и абсолютной властью.
«Сейчас мы тебя научим уважению к серьёзным людям, старый пень».
Он замахнулся для удара. Дубинка, свистя, начала описывать дугу.
И в этот миг время для Виктора остановилось.
Весь мир сузился до одной точки — занесённой руки Сергея, готовой обрушиться на старого беззащитного человека.
Он увидел глаза дяди Миши.
В них не было животного страха смерти, не было мольбы. В них была безмерная, вселенская обида и непонимание. За что? За что свои же, русские ребята, выросшие на этой земле, которых он, возможно, даже учил держать молоток, — так с ним поступают?
Виктор вспомнил глаза молодого солдата в Афгане, которого не успел вытащить из-под огня, и его мёртвую, укоряющую улыбку. Вспомнил отца, который всегда говорил: «Витя, сила нужна, чтобы защищать, а не унижать. Если сильный бьёт слабого — он не мужчина. Он шакал». Он вспомнил свои руки, огрубевшие от оружия, и клятву, что никогда не поднимет руку на беззащитного.
А сейчас он стоял и смотрел.
Внутри него словно лопнул натянутый стальной трос. Звон в ушах исчез. Осталась лишь ледяная, кристальная ясность. Пружина, сжимавшаяся месяцами, разжалась с такой силой, что, казалось, её эхо отозвалось в груди. Страх ушёл, сменившись холодной яростью. Осталась только цель.
Виктор сделал два быстрых, скользящих шага, оказавшись между Сергеем и стариком. Его рука, жёсткая, как слесарные клещи, перехватила запястье Сергея в самой верхней точке замаха, остановив дубинку в паре сантиметров от головы дяди Миши.
«Хватит».
Голос Виктора прозвучал негромко, но в наступившей мёртвой тишине он был подобен грому перед грозой, расколовшему воздух.
Сергей замер. Он попытался дёрнуть руку, вырвать её — но хватка была железной, невозможной. Он медленно обернулся и с изумлением, смешанным с яростью, уставился на своего водителя.
«Ты чего, Витёк? Охренел? Берега попутал? Отпусти, пока цел».
«Я сказал: хватит», — повторил Виктор, глядя другу прямо в глаза. В его взгляде не было ни тени сомнения, ни капли страха — только холодная, безжалостная решимость. «Не трогай его. И не трогай других».
«Ты на кого попёр, водила?» — взвизгнул Сергей. Его лицо исказилось от ярости и уязвлённого самолюбия, от публичного унижения. «Ты забыл, кто тебя кормит? Кто тебя из грязи вытащил? Убрал руки! Лысый, Кабан — гасите его в мясо! Порвите!»
Лысый, который держал старика, грубо оттолкнул его в грязь и с мерзкой, предвкушающей ухмылкой двинулся на Виктора, разминая кулаки.
«Ну всё, герой. Сейчас мы тебе вторую щёку разукрасим. Будешь у нас красивый. Или вообще — без рожи».
Лысый был быстрым. Но он был уличным драчуном, привыкшим бить тех, кто боится и не даёт сдачи. Он полагался на наглость и жестокость.
Виктор был офицером разведки. Он прошёл ад и выжил. Его реакции были отточены годами тренировок, изнурительных марш-бросков и реальных рукопашных схваток, где ценой ошибки была жизнь — а не просто фингал под глазом.
Лысый кинулся с размашистым, грубым ударом правой, метя в голову. Виктор лишь слегка качнул корпусом, пропуская кулак в сантиметре от виска, и коротко, без замаха, жёстко ударил в солнечное сплетение.
Удар был точен, как выстрел.
Лысый издал звук, похожий на сдувающийся мяч. Его глаза вылезли из орбит. Рот открылся в беззвучном крике. Он сложился пополам, хватая ртом воздух, как рыба на берегу. Следующим экономным движением Виктор подсек ему ногу — и бандит мешком рухнул лицом в пыль, корчась от боли и нехватки кислорода, беспомощно дрыгая руками.
Кабан, увидев это, взревел, как раненый зверь, и бросился вперёд, как носорог, не разбирая дороги. Он был огромен, его масса — под сто двадцать килограммов, и он рассчитывал просто снести Виктора своей массой, раздавить, как букашку.
Виктор не стал мериться с ним силой. Это было бы глупо и бесполезно. Он ждал. В последний момент он сделал шаг в сторону и чуть вперёд, навстречу движению, перехватил руку здоровяка, используя инерцию нападающего, и провёл жёсткий болевой приём на локоть, выворачивая его под неестественным углом.
Раздался сухой, неприятный хруст.
Кабан взвыл. Его колени подогнулись, из глаз брызнули слёзы. Виктор, добавив подсечку, отправил стокилограммовую тушу на землю. Земля содрогнулась. Затем, одним точным ударом тяжёлого ботинка в мышцу бедра, он «отсушил» ногу противнику, чтобы тот не смог быстро встать, а только дёргался, беспомощно мыча.
Всё это заняло не более десяти секунд.
Тишина на рынке стала абсолютной. Слышно было только тяжёлое, прерывистое дыхание Кабана, всхлипы Лысого да редкое, нервное стрекотание кузнечиков.
Сергей остался один. Он стоял с дубинкой в руке, бледный, как полотно, с трясущейся челюстью. Его армия, его «несокрушимая сила», валялась в пыли у ног водителя. Он смотрел на Виктора и видел перед собой уже не школьного друга, с которым курил за гаражами, и не тихого, послушного шофёра. Он видел незнакомца — страшного, спокойного и готового идти до конца.
Виктор медленно, шаг за шагом, подошёл к нему. Сергей попятился, споткнулся о камень, выставив дубинку перед собой трясущейся рукой, словно она могла его защитить.
«Не подходи… Убью. У меня ствол в машине. Я тебя урою…» Голос Сергея дрожал, срывался на визг.
«Не успеешь», — спокойно, почти буднично сказал Виктор. В его голосе не было злобы — только стальная решимость.
Он молниеносным движением, которое глаз едва уловил, выбил дубинку из вспотевшей ладони Сергея. Оружие отлетело в сторону, ударилось о прилавок и покатилось к ногам ошарашенных зрителей.
Виктор схватил Сергея за грудки дорогой кожаной куртки и рывком притянул к себе. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Виктор чувствовал едкий, липкий запах страха, исходящий от бывшего друга.
«Слушай меня внимательно, Череп», — тихо, но отчеканивая каждое слово, произнёс Виктор. Его голос был твёрдым, как гранит. «Если ты или твои шакалы ещё раз подойдут к дяде Мише или к кому-то из этих работяг — я тебя найду. Из-под земли достану. И тогда мы поговорим по-другому. Без дубинок. По-мужски. Ты меня понял?»
В глазах Виктора была такая ледяная решимость, такая пустота смерти, которую он видел слишком часто на войне, что Сергей понял — это не пустая угроза. Это приговор. Если он дёрнется — его сломают.
«Понял?» — прохрипел Сергей, сглатывая ком в горле. Его тело обмякло.
«Пусти. Ты — труп, Витя. Ты не жилец. Ты себе приговор подписал».
Виктор с отвращением оттолкнул его. Сергей пошатнулся, едва удержался на ногах. Он огляделся по сторонам. Вокруг стояла плотная стена людей: торговцы, покупатели, простые мужики. Все смотрели на него, и в их взглядах больше не было привычного, животного страха. Было презрение. Была ненависть, кипящая в глазах.
«Вставайте, уроды!» — визгливо крикнул Сергей своим побитым бойцам, пытаясь сохранить остатки лица, хотя его уже не было. «Варим отсюда! Мы ещё вернёмся! Мы этот рынок сожжём!»
Лысый и Кабан, кряхтя и стеная, держась за ушибленные места, кое-как поднялись. Кабан прижимал к груди повреждённую руку, бережа её. Лысый всё ещё не мог полностью разогнуться, хватая воздух ртом. Они, прихрамывая, поплелись к машине, стараясь не смотреть на толпу, которая расступалась перед ними с нескрываемой брезгливостью.
Сергей, бросив на Виктора последний взгляд, полный ядовитой ненависти и немого обещания мести, прыгнул за руль. Взревел мотор «девятки». Машина, взвыв шинами, сорвалась с места, едва не сбив прилавок с арбузами, и исчезла в клубах пыли, оставив после себя запах горелой резины и развеянного страха.
На рынке повисла тишина. Люди не могли поверить в то, что только что произошло. Неуязвимый «Череп» бежал, как побитая собака.
Потом кто-то робко, неуверенно хлопнул в ладоши.
Потом — ещё кто-то.
Потом — ещё.
И через мгновение рынок взорвался.
Люди свистели, кричали: «Молодец! Так их! Мужик! Афганец! Герой!»
Женщины утирали слёзы радости. Мужчины сжимали кулаки, чувствуя прилив давно забытого достоинства.
Виктор не обращал внимания на овации. Его сердце всё ещё бешено колотилось, адреналин бурлил в крови. Он присел на корточки перед дядей Мишей и протянул ему руку.
«Живы, дядь Миш? Целы?»
Старик, всё ещё сидящий на земле среди рассыпанных инструментов, посмотрел на него с немым неверием и безграничной благодарностью. По его морщинистой щеке катилась слеза, прокладывая дорожку в серой пыли. Он дрожащей рукой поднял с земли свою медаль и прижал к груди.
«Витя… Витенька… Спасибо тебе, сынок. Я думал — всё, конец мне. Убили бы… не за грош убили бы…»
«Ну что вы, Михаил Петрович, — тихо сказал Виктор. — Никакой не конец. Всё только начинается. Они больше не тронут».
Он легко, словно пушинку, поднял старика на ноги, бережно отряхнул его пиджак от грязи.
Люди окружили их плотным кольцом. Кто-то протягивал Виктору большое красное яблоко, кто-то суетливо совал в карман пачку сигарет, кто-то просто хлопал по спине, желая прикоснуться к герою, разделить с ним этот миг победы.
«Слышь, парень!»
Сквозь толпу, расталкивая зевак плечами, протиснулся крепкий, широкоплечий мужчина в заляпанном кровью фартуке мясника. Это был Ашот, негласный лидер торговцев, человек уважаемый и справедливый.
«Ты дело сделал — большое. Мы тут давно от этих упырей стонем. Житья нет. Хоть верёвку на шею вешай. Милиции веры нет — они сами с ними в доле, глаза закрывают. А ты… ты один против троих вышел. Голыми руками».
Ашот оглянулся на своих товарищей, которые одобрительно гудели, поддерживая его.
«Слушай, Витя. Нам охрана нужна. Нормальная, честная, своя. Чтобы порядок был, а не беспредел. Пойдёшь к нам? Скинемся всем миром, каждый ларёк, каждое место. Зарплата будет достойная, не обидим. Будешь начальником безопасности рынка. Своих ребят подтянешь, если есть надёжные. Главное — чтобы по справедливости всё было. Мы хотим работать спокойно».
Виктор посмотрел на Ашота, на дядю Мишу, который кивал головой, вытирая глаза клетчатым платком, на простые, открытые лица людей вокруг. Он вдруг почувствовал, как уходит та тяжесть, что давила на него с момента возвращения домой. То липкое чувство ненужности, пустоты, бессмысленности — оно исчезало, растворялось в этих благодарных глазах.
Здесь он был нужен. Здесь была его война. Не за политиков, не за чужие интересы — а за этих людей. За дядю Мишу, за его стамески и молотки. За право честно жить и работать на своей земле.
«Пойду, — твёрдо сказал Виктор. Его голос звучал уверенно и сильно. — Только условие одно: воровать не дам. Никому. Ни чужим, ни своим. Порядок — значит порядок для всех. И ещё… Они вернутся. “Череп” это так не оставит. Он не простит унижения. Нужно готовиться».
«По рукам», — Ашот протянул свою широкую, мозолистую ладонь. «А насчёт того, что вернутся — мы с тобой. Хватит, натерпелись. Лучше умереть стоя, чем жить на коленях».
Виктор пожал руку Ашота. Рукопожатие было крепким, мужским, искренним. Он почувствовал поддержку и доверие, которых так долго искал.
«Ашот, собирай мужиков. Всех, кто крепкий, кто в армии служил, кто готов стоять за себя и за своих. Будем оборону строить. На ночь рынок закрываем, выставляем посты, будем дежурить».
Следующие несколько часов прошли в лихорадочной деятельности. Рынок преобразился. Это больше не было сборищем испуганных торговцев, ждущих своей участи. Это был лагерь перед битвой. Виктор, вспомнив навыки офицера, быстро организовал оборону. Ворота забаррикадировали старыми прилавками и грузовиком Ашота. Мужики вооружились чем могли: черенками от лопат, ломами, монтировками, обрезками труб. Дядя Миша, несмотря на возраст, помогал укреплять забор, передавая гвозди и инструктируя молодых.
«Они думают, что мы — стадо, — сказал Виктор, стоя на баррикаде. — Мы покажем им, что мы — народ».
Вечером, когда стемнело, на площади перед рынком зажглись костры в бочках, отбрасывая длинные, зловещие тени. Виктор ходил от поста к посту, проверяя готовность. Он знал: Сергей приедет ночью. Такие, как он, любят темноту и неожиданность.
Около полуночи вдалеке показался свет множества фар. К рынку подъехала колонна машин — не одна «девятка», а целых пять автомобилей, старых, покорёженных «Жигулей» и «Волг», набитых людьми. Из них высыпали человек пятнадцать, с битами, цепями, арматурой, явно подогретые алкоголем. В свете фар Виктор увидел Сергея. Тот стоял в центре. Его лицо было искажено гримасой злобы. На голове красовалась повязка — видимо, для вида. Он что-то кричал своим, указывая на рынок.
«Эй, колхозники! — голос «Черепа», усиленный мегафоном, разнёсся над ночной тишиной, эхом отражаясь от пустых зданий. — Выходите по-хорошему! Отдайте нам этого урода-афганца — и мы, может, вас не тронем. А если нет — спалим всё до тла, я вам гарантирую!»
На баррикадах стояла тишина. Никто не двинулся с места.
В ответ раздался лишь скрип досок под ногами Виктора, когда он вышел вперёд, освещённый светом прожектора, который они установили на крыше будки охраны. Его шрам на щеке выглядел особенно зловеще в мерцающем свете.
«Уезжай, Сергей, — громко, чётко и спокойно сказал он, и его голос разнёсся по всей площади. — Здесь тебе ловить нечего. Здесь нет твоих рабов. Здесь — свободные люди. И они дадут отпор».
«Ах ты, тварь! — заорал Сергей, срываясь на хриплый визг. — Ты пожалеешь, что родился! Взять их! Крушите всё, не жалейте никого!»
Толпа бандитов с диким улюлюканьем, словно голодная стая, бросилась к воротам, рассчитывая на лёгкую победу над перепуганными торгашами. Но они ошиблись.
По команде Виктора в нападающих полетели камни, пустые бутылки, куски льда. А когда бандиты, матерясь, попытались перелезть через баррикады, их встретили дружным отпором. Мясники, грузчики, бывшие солдаты, которые когда-то служили в горячих точках, — они стояли плечом к плечу, чувствуя себя единым целым. Это была не просто драка за деньги. Это была защита своего дома, своей семьи, своего достоинства.
Виктор был везде. Он координировал действия, помогал там, где было трудно. Его движения были точны и смертоносны. Он снова столкнулся с Кабаном, который, несмотря на повреждённую руку, пытался проломить ворота кувалдой. На этот раз бой был коротким. Виктор использовал шест, выбив кувалду из рук здоровяка, и опрокинул противника в кучу гнилых овощей и мусора, откуда Кабан уже не смог подняться.
Через десять минут боя нападающие дрогнули. Они не ожидали такого яростного сопротивления. Они привыкли, что их боятся, что им не дают отпор. А когда страха нет, бандитская сила тает, как дым, обнажая их собственную трусость и ничтожность. Кто-то из нападающих, получив по голове лопатой, побежал первым. За ним потянулись остальные.
Вдали послышался вой сирен. Это наконец ехала милиция, вызванная жителями окрестных домов, напуганными шумом битвы. Увидев мигалки, Сергей понял, что проиграл окончательно и бесповоротно. Его план провалился. Он прыгнул в свою машину и, бросив своих пеших бойцов на произвол судьбы, дал по газам. Остальные машины рванули за ним, оставляя облака пыли и раскромсанные нервы.
Когда милицейские «Уазики» подъехали к воротам, бой уже закончился. На земле сидели связанные верёвками бандиты, которых не успели забрать свои. Ашот и Виктор вышли навстречу майору милиции, который вышел из машины, поправляя фуражку.
«Что тут у вас происходит, граждане?» — сурово спросил майор, оглядывая побоище и связанных людей.
«Гражданское задержание, товарищ майор, — спокойно, без тени страха, ответил Виктор. — Попытка вооружённого нападения и поджога. Вот преступников задержали — передаём вам. А главарь, Сергей Владимирович, по кличке “Череп”, скрылся на вишнёвой “девятке” с номером 777».
Майор посмотрел на связанных «братков», на суровые, но теперь спокойные лица рыночных мужиков с монтировками, на спокойного Виктора со шрамом на лице, который говорил с ним как с равным. Он всё понял. Времена менялись. Люди переставали быть жертвами.
«Разберёмся, — кивнул майор. В его голосе уже не было прежней суровости. — Пишите заявление. Все пишите. Если будет всё корректно — мы их закроем надолго. Всех. И вашего “Черепа” — достанем».
К утру всё стихло. Рынок праздновал победу. Пили горячий чай из огромных термосов, смеялись, обсуждали детали ночного боя, кто как отбивался. Виктора хлопали по плечу, называли командиром, спасителем. Ашот вручил ему новый, блестящий набор инструментов — для дяди Миши.
Вечером следующего дня Виктор сидел на крыльце своего дома. Солнце садилось, заливая двор тёплым, мягким, золотистым светом. Он смотрел на яблоню. Ему показалось — или на одной из сухих веток действительно проклюнулся маленький, клейкий, зелёный листок.
Жизнь возвращалась. Медленно, но верно пробиваясь сквозь пепел.
#Проза,#Рассказ,#История,#НравственныйВыбор,#ВозвращениеСВойны,#ЧестьИДостоинство,#ЗащитаСлабых,#90еГоды,#КриминалИПорядок,#БорьбаЗаСправедливость