Глава 7. Первое слово
Весна намекала на себя капелью и лучами бледного солнца, пробивавшегося сквозь мартовскую хмарь. Прошло почти три месяца.
Лиза закончила большой проект — редизайн логотипа для старой типографии. Работа получилась живой, тёплой, с налётом ретро-ностальгии, что было неожиданно для неё самой. Клиент был в восторге. Получив гонорар, она не стала, как раньше, мечтать о дизайнерской сумочке. Она оплатила полгода вперёд за сессии у психолога — того самого, к которому её настоятельно советовала Катя.
В кабинете психолога, в атмосфере, похожей на ту, что была у Андрея, но всё же иной, она пробиралась через дебри собственных мотивов.
— Я думала, это про деньги и власть, — говорила Лиза, сжимая в руках бумажный стаканчик с уже остывшим чаем. — Но это было про страх. Страх, что если я буду просто «Лизой» — женой, дизайнером, — меня будет недостаточно. Что меня разлюбят, бросят, не заметят. Анна… Анна гарантировала, что меня ВСЕГДА заметят.
— И что вы чувствуете теперь, когда Анны больше нет? — спросил психолог, мужчина с тихим голосом.
— Пустоту. И… облегчение. Как будто я играла в театре без антракта, в тяжелом гриме и костюме, и наконец могу выдохнуть. Но зал опустел. Зритель ушёл.
Она плакала на этих сессиях чаще, чем за всю свою взрослую жизнь. Плакала от стыда, от жалости к себе, от жалости к Андрею. Постепенно слезы стали не таким горькими.
Андрей, в свою очередь, сделал два, как ему казалось, взаимоисключающих шага. Первый — он снял маленькую квартиру-студию. Не у Сергея, а свою. Это был акт признания: старой жизни больше нет, надо строить новую, пусть пока и одинокую. Второй шаг — он купил акварельные краски и бумагу. И однажды вечером, не думая о результате, начал рисовать. Первым, что у него получилось, был нечёткий, размытый силуэт у окна. Но не в номере отеля. А на их балконе, в лучах заката. Память, очищенная от гнева, начала возвращать ему не только боль, но и красоту.
Именно в этот день, когда он сидел перед почти законченным, удивительно лиричным эскизом, на его телефон пришло сообщение. Не от Кати. От Лизы. Первое за три месяца.
Текст был краток и лишён всяких украшений:
«Андрей. Я закончила терапию. Не совсем, конечно. Но закончила важный этап. Я понимаю, что не имею права ничего просить. Но если у тебя появится готовность, я хотела бы встретиться. Чтобы сказать тебе всё, что не смогла тогда. Не для оправданий. Для… завершения. Или начала. Как решишь ты. Лиза.»
Он перечитал сообщение десять раз. Руки не дрожали. В груди не было ни ярости, ни паники. Была трезвая, холодная ясность. Он не ответил сразу. Он прожил с этим сообщением весь вечер и всю ночь. Утром он отнёс свой акварельный эскиз психотерапевту.
— Я получил предложение о встрече, — сказал он.
— И что вы чувствуете?
— Страх. Что она снова очарует меня, и я прощу всё. И страх, что я не прощу ничего, и это будет конец, который я не хочу.
— Значит, вы хотите какого-то иного исхода?
— Я хочу… понять. Не её. Себя. Что Я могу принять. Где мои границы. Я не хочу встречаться с призраком или с незнакомкой. Если встречаться — то с реальным человеком. Со всеми её трещинами.
— Тогда, возможно, ваша задача на этой встрече — не слушать её историю, а смотреть, насколько ваши реальности теперь могут совпасть. И честно говорить о своих чувствах. Даже если это будет «мне больно» или «я не верю тебе».
На следующий день Андрей ответил. Так же коротко и обезличенно:
«Хорошо. Суббота, 11:00. Центральный ботанический сад, оранжерея с кактусами. Там обычно пусто. Если передумаешь — не приходи. Я подожду 15 минут.»
Он выбрал место стратегически. Публичное, но уединённое. Без намёка на романтику (кактусы, а не розы). С чётким временным лимитом. Это были его новые границы.
Лиза, получив ответ, выдохнула, которого не замечала. Он согласился. Не «с радостью», а «хорошо». Это было больше, чем она могла надеяться. Суббота была через три дня. Она не стала готовить речь. Она решила, что будет говорить только правду. Даже самую неудобную. Даже ту, что может всё окончательно разрушить.
Суббота. Морозное, солнечное утро. Лиза пришла на десять минут раньше. Она была одета просто: джинсы, свитер, пуховик. Ни намёка на Анну. Андрей пришёл ровно в 11. Он тоже выглядел обыденно, но она заметила новую резкость в его чертах, сосредоточенность во взгляде, которой раньше не было. Он повзрослел. Повзрослел из-за неё.
Они стояли среди причудливых, молчаливых кактусов, в стерильном тепле оранжереи.
— Привет, — сказала она, и голос её дрогнул.
— Привет, — ответил он кивком. — Я слушаю.
Не «как дела». Не «ты хорошо выглядишь». Просто «я слушаю». Это сбило её с толку, но и дало опору. Он здесь не для светской беседы.
И она начала. Говорила тихо, глядя то на него, то на колючки кактуса перед собой. Она говорила не о клиентах и деньгах. Она говорила о дыре внутри, которую пыталась заполнить внешним блеском. О том, как ей казалось, что его любви к «простой Лизе» может быть недостаточно. О страхе быть обычной. Она призналась, что ложь стала для неё второй кожей, и снимать её было не менее страшно, чем продолжать врать.
— Самое ужасное, — голос её окончательно сорвался, — что в тот вечер в отеле, увидев тебя… Мое первое чувство было не ужас. А дикое, постыдное облегчение. Что ТЫ — это ТЫ. Что это не чужой. Что мой кошмар наконец стал явью, и мне больше не нужно разрываться. Это отвратительно. Я это знаю.
Андрей молчал. Он слушал, сжав руки в карманах куртки. Его лицо было непроницаемым.
— Ты спрашивал, пришла ли бы я, зная, что это ты, — она подняла на него глаза, полные слёз. — Тогда я промолчала. Сейчас отвечу. Да. Пришла бы. Потому что к тому моменту я уже была в ловушке, из которой не знала выхода. И часть меня, та самая испуганная, считала, что если даже ты — часть этой игры, то значит, так и должно быть. Я была больна. Я не оправдываюсь. Я объясняю.
Он отвернулся, прошелся несколько шагов по проходу между растениями. Потом обернулся.
— Спасибо за честность, — сказал он. Его голос был напряжённым, но чистым. — Это… многое объясняет. Но не отменяет.
— Я знаю.
— Я не простил тебя, Лиза. Я, может, никогда не прощу до конца. То, что ты сделала… это не «ошибка». Это системный обман. Ты украла у нас наш год. Ты заставила меня сомневаться в реальности.
— Я знаю, — повторила она, и в этом не было покорности, лишь признание факта.
— Но, — он сделал паузу, подбирая слова, — я перестал тебя ненавидеть. Я вижу, что ты… ранена. И что ты стараешься это исправить. Я это вижу по твоим работам. По тому, что ты здесь, говоришь это всё.
Он подошёл ближе, но не для того, чтобы обнять.
— Я не готов тебе доверять. Не знаю, готов ли буду вообще когда-нибудь. Доверие разбилось вдребезги. Но… я не хочу, чтобы мы оставались врагами. И я не хочу строить новые отношения на пепле старых. Их больше нет.
Лиза кивнула, с трудом сдерживая новые слёзы. Это было больно, но это была правда. Чистая, не приукрашенная ложью правда между ними.
— Что же тогда? — спросила она шёпотом.
— Не знаю. Может быть… начать с нуля. Не как муж и жена. Не как влюблённые. Как… два человека, которые когда-то были всем друг для друга, а теперь сильно друг друга ранили. И которые хотят узнать, кто они теперь. Друг для друга. Если они вообще что-то значат. Без обязательств. Без гарантий. День за днём.
Он выдохнул, будто сбросив тяжёлую ношу.
— Я предлагаю просто… иногда видеться. Говорить. Честно. Может, пойти однажды в тот самый Эрмитаж. Как два человека, которые любят искусство. И посмотреть, что из этого получится.
Это было не «возвращение домой». Это было предложение выйти на нейтральную, неизведанную территорию и начать долгий, опасный и единственно возможный путь — путь друг к другу через правду, а не мимо неё.
Лиза посмотрела на него, на его серьёзное, усталое, но живое лицо, и впервые за много месяцев почувствовала не падение в пропасть, а шаткую, но почву под ногами.
— Хорошо, — сказала она. — Начнём с нуля.
Он кивнул. Не улыбнулся. Но в его глазах, когда он в последний раз взглянул на неё перед тем, как повернуться к выходу, не было ледяной пустоты. Там было сложное, трудное, но настоящее — принятие того, что путь предстоит долгий. И они оба, по своей воле, сделали на него первый шаг. Не вместе. Но параллельно. И это уже было чудом.