Он вышел в коридор, и воздух сразу стал плотнее. Не от того, что он был рядом — от того, что он снова взял на себя право объяснять за всех.
— Ну что ты, — сказал он дочке мягко. — Не плачь. Мама просто устала. Она сейчас успокоится и останется.
Дочка всхлипнула и крепче сжала мамин рукав. Её пальцы дрожали.
Она посмотрела на мужа. Он улыбался той самой улыбкой, которую было трудно назвать злой. Она выглядела как забота. Как будто он действительно успокаивает ребёнка. Как будто всё, что происходит, — просто маленькая семейная сцена, где мама «нервничает», а папа держит всё под контролем.
Она опустилась на корточки и взяла дочку за плечи.
— Посмотри на меня, — сказала она тихо.
Девочка подняла глаза. В них было столько ожидания, что от этого хотелось отвернуться.
— То, что взрослые говорят друг другу, — сказала она, подбирая слова медленно, — это не про тебя. Ты ни в чём не виновата.
— Она сейчас начнёт лекции, — сказал он и усмехнулся. — Ты слышишь? Опять театр.
— Мама… — дочка прошептала, будто не знала, кому можно верить.
Она провела ладонью по её волосам — коротко, без долгих ласк, чтобы не превратить это в прощание прямо здесь.
— Пойдём одеваться, — сказала она.
Слова прозвучали буднично, как «пойдём в школу» или «пойдём мыть руки». Дочка моргнула, будто не поняла.
— Куда? — спросил он.
— Со мной, — ответила она.
Он рассмеялся коротко. Не громко, но в этом смехе было облегчение: «Ну вот, наконец-то она сказала глупость, и теперь можно давить».
— Ты даже не знаешь, куда пойдёшь, — сказал он. — У тебя план есть? Или просто побег ради шоу?
— Есть, — сказала она и сама удивилась, что сказала это так ровно.
Он прищурился.
— К кому? К своей подружке? — спросил он. — Думаешь, ты там долго просидишь? Завтра вернёшься. Потому что куда ты денешься.
Дочка смотрела на них и будто пыталась угадать, где в этой сцене место для неё. Её взгляд метался: папа — мама — дверь.
— Мам, — прошептала она. — А папа?..
— Папа взрослый, — сказала она и почувствовала, как странно звучит это слово «взрослый». — Он справится.
— Справится? — он поднял брови. — Ты слышишь, как она со мной? При ребёнке. Это нормально?
Он наклонился чуть ближе, и дочка отступила на шаг, прижавшись к маме.
— Ты специально её настраиваешь, — сказал он. — Ты хочешь сделать из меня монстра.
Она не ответила. Слова быстро превращались в круг, по которому они ходили годами.
— Иди, — сказала она дочке. — Возьми куртку. И рюкзак.
Дочка не двинулась сразу. Смотрела на отца. Как будто ждала разрешения. Потом всё-таки побежала в комнату, быстро и тихо, будто кралась.
Он проводил её взглядом, и на секунду в его лице мелькнуло раздражение — не к ней, к матери. Как будто ребёнок не должен был слушаться её.
— Я не позволю, — сказал он, когда дочка скрылась. — Ты не имеешь права вот так забрать ребёнка.
— Я заберу, — ответила она.
— И что ты ей скажешь? — он усмехнулся. — Что папа плохой? Что мама героиня? Отличный план.
Она посмотрела на дверь в комнату дочери. Там был её шаг, её дыхание, её маленькое «можно ли». Она не могла позволить себе говорить громко, чтобы не превратить всё в крик.
— Я ничего ей не скажу, — ответила она. — Я просто уйду.
— Конечно, — он кивнул. — А потом вернёшься, как всегда. Потому что ты без меня не можешь. Ты сама это знаешь.
Он говорил тихо. Это было хуже, чем громко. Тихо — значит, слова предназначены не соседям. Тихо — значит, они точно должны попасть.
Дочка выбежала обратно с курткой и рюкзаком. Рюкзак был застёгнут до конца, как будто она сделала это на скорость.
— Я взяла тетрадь, — сказала она быстро. — И пенал.
Она сказала это так, будто оправдывалась, что делает «правильно».
— Молодец, — сказала мать.
Он усмехнулся.
— Ага, — сказал он дочке. — Молодец. Видишь, какая мама у тебя решительная. Только потом не плачь.
Дочка дёрнулась, будто её ударили словом.
— Не разговаривай с ней так, — сказала мать.
— А как мне с ней разговаривать? — он развёл руками. — Она должна понимать, что мама сейчас делает.
Он сделал шаг к двери, будто хотел преградить путь.
Она остановилась. Сумка тяжело висела на плече.
— Отойди, — сказала она.
— Не уйдёшь, — ответил он. — Это мой дом тоже.
Она почувствовала, как в ней поднимается то самое тяжёлое и ровное, что было перед волной. Не крик. Не злость. Как будто внутри включили свет и больше не выключат.
— Ты сам только что сказал дочке, что если она «будет хорошей», я останусь, — сказала она. — Ты слышишь себя?
Он замер на секунду, потом усмехнулся ещё шире.
— Я сказал, что у поступков есть последствия, — ответил он. — Я её учу. В отличие от тебя. Ты только ноешь.
Она посмотрела на дочку. Та стояла, прижав рюкзак к груди, и не плакала — как будто слёзы сейчас были роскошью.
— Пойдём, — сказала мать.
Он снова сделал шаг, но в этот момент в коридоре прозвенел лифт, и кто-то прошёл по площадке. Чужие шаги. Чужая жизнь. От этого ему стало неудобно стоять в дверях.
Она быстро открыла замок. Ключи звякнули — впервые за день громко.
— Ты сейчас выйдешь — и не возвращайся, — сказал он, уже не так уверенно. — Слышишь? Не возвращайся.
— Хорошо, — ответила она.
Он явно ожидал другого. Мольбы. Объяснений. Слёз. А она сказала «хорошо», и в этом «хорошо» не было просьбы.
Она вывела дочку в подъезд и закрыла дверь мягко, без хлопка. Не для него — для себя. Чтобы не дать этому звуку стать «точкой».
На лестничной клетке было холодно. Лампочка моргала, как всегда. Под ногами скрипела песочная грязь. Дочка дрожала, хотя куртка была тёплая.
— Мам… — прошептала она. — Ты правда не вернёшься?
Она остановилась на площадке между этажами. Поставила сумку на ступеньку, чтобы освободить руку, и провела пальцами по дочкиной ладони. Ладонь была маленькая и горячая.
— Я не знаю, — сказала она честно. — Но я знаю, что ты ни в чём не виновата.
Дочка кивнула, но это был не согласный кивок. Это было движение, которым дети показывают: «я услышала», хотя внутри всё ещё страшно.
Сверху хлопнула дверь. Он вышел? Или просто громко закрыл — чтобы они слышали. Шагов не было. Тишина была почти демонстративной.
Они спускались медленно. Дочка держалась за перила и за мамину руку сразу, будто боялась, что лестница может подвинуться.
На улице было сыро и темно. Снег лежал серыми кучами у бордюров. Фонари давали жёлтый свет, от которого всё казалось уставшим. Воздух пах мокрым асфальтом.
— Куда мы? — спросила дочка.
Мать достала телефон, посмотрела на экран и убрала обратно. Пальцы дрожали от холода, но она знала: если сейчас начнёт отвечать на сообщения, руки будут дрожать от другого.
— Сейчас увидим, — сказала она.
Дочка молчала, пока они шли к остановке. Потом спросила:
— А если папа правда исправится?
Она не ответила сразу. Пауза растянулась, и дочка посмотрела на неё, будто ждала правильного слова.
— Если он исправится, — сказала мать медленно, — это будет видно по делам. Не по словам.
Дочка кивнула и отвернулась к тёмному окну магазина. В стекле отражались их силуэты: женщина с сумкой и маленькая фигура с рюкзаком.
Телефон завибрировал в кармане. Она не достала. Потом ещё раз. И ещё. Дочка заметила вибрацию и спросила:
— Он пишет?
— Да, — ответила мать.
— Он злится?
— Он пишет, — повторила она.
Автобус пришёл с опозданием. Внутри было тепло и пахло мокрыми куртками. Дочка села у окна и долго смотрела в темноту, где отражалось её лицо. Отражение делало её старше.
Мать позвонила Лене. Голос на том конце был сонный, но сразу собранный.
— Можно к тебе на ночь? — спросила она.
— Конечно. Приезжайте, — ответила Лена, как будто это самый обычный звонок.
У Лены было светло. Чисто. Тихо. Дочка сняла обувь и вдруг заплакала — не громко, будто у неё просто потекло изнутри.
— Пойдём, — сказала Лена, не задавая лишних вопросов. — Чай? Каша? Или просто посидим?
Дочка кивнула и села за стол, держа кружку двумя руками. Мать видела, как девочка пытается успокоиться тем же способом, что и она сама — делая всё «правильно».
Ночью дочка долго не засыпала. Лежала на раскладном диване, повернувшись к стене, и дышала так, будто считала вдохи.
— Мам, — прошептала она. — Ты на меня не злишься?
— За что? — спросила мать.
— Ну… что я сказала… про папу, — дочка говорила почти без звука. — Что он обещал.
Мать повернулась к ней, в темноте нащупала её руку.
— Ты сказала то, что слышала, — ответила она. — Это не твоя работа.
Дочка замолчала. Потом тихо добавила:
— Он сказал, что если я буду плакать, ты вернёшься. Потому что ты меня любишь.
Мать закрыла глаза. В груди стало тесно.
— Я тебя люблю, — сказала она. — Поэтому я рядом. И сейчас.
Утром Лена отвезла их к школе. Во дворе было шумно — дети, родители, машины, снег под ногами. От этого шума становилось легче: он не был их шумом.
У входа дочка остановилась.
— Мам… ты меня заберёшь? — спросила она.
— Да, — ответила мать.
Слово прозвучало уверенно. Не как вчерашний кивок.
Дочка кивнула и пошла к дверям, не оглядываясь. Или оглядываясь слишком быстро, чтобы это было заметно.
Мать стояла у школьных ворот и смотрела, как маленькая фигура исчезает в потоке. Телефон снова завибрировал. На экране вспыхнуло его имя.
Она не ответила. Положила телефон в карман и пошла по тротуару.
Она шла и ловила себя на том, что слушает не город, а свой карман. Каждый раз, когда телефон касался ткани, ей казалось, что он снова завибрировал. Она доставала его один раз — только чтобы выключить звук окончательно. На экране висели пропущенные звонки и сообщения, и каждое начиналось одинаково: как будто он разговаривал не с ней, а с той прежней, которая всегда возвращалась.
Она зашла в ближайший магазин и долго стояла у полки с хлебом. Хлеб был обычный, в пакетах, с датами на наклейках. Она выбрала самый простой, без семечек и добавок, и вдруг поняла, что покупает его не потому что хочется, а потому что так делают люди, у которых есть завтра.
На кассе она услышала, как женщина впереди говорит в телефон: «Да, заберу из школы, как обычно». Слово «как обычно» прозвучало так спокойно, что она машинально запомнила его, будто это инструкция.
Днём она сидела у Лены на кухне, пока та собиралась на работу, и смотрела, как Лена завязывает волосы резинкой и ищет ключи в сумке. Движения были быстрые, бытовые, без осторожности. Лена не прислушивалась к каждому звуку в коридоре.
— Если он будет писать, не отвечай сразу, — сказала Лена, наливая кофе. — Не сейчас. Ты потом решишь. Когда выдохнешь.
Мать кивнула. Она не спорила и не соглашалась. Просто кивнула, потому что в голове не было места для обсуждений.
Она ушла гулять вокруг школы за полчаса до конца уроков. Стояла у забора и смотрела на окна, будто можно увидеть там дочку. Внутри было тихо. Тише, чем в квартире. И от этой тишины сначала становилось страшно, а потом — ровно.
Когда прозвенел звонок и дети высыпали на улицу, дочка нашла её взглядом сразу. Подбежала не быстро — осторожно, как будто проверяя, правда ли мама стоит здесь.
— Мам, — сказала она и на секунду прижалась к её руке. — Ты пришла.
— Пришла, — ответила мать.
Дочка посмотрела на неё снизу вверх.
— А мы куда теперь? — спросила она.
Мать поправила дочкину шапку и сказала:
— Домой — туда, где мы сегодня будем.
Дочка кивнула, будто поняла. Потом спросила, почти шёпотом:
— А папа знает, что ты меня забрала?
— Он знает, что я тебя заберу, — ответила мать.
— Он будет… — дочка не закончила.
Мать взяла её рюкзак, чтобы стало легче идти, и сказала:
— Пойдём.
У витрины она остановилась. Стекло отразило её лицо — усталое, но без прежнего напряжения. Она поправила воротник куртки и заметила, что дышит глубже, чем обычно.
Издалека доносились детские голоса. Смех. Скрип снега под ногами.
Она посмотрела на часы. До конца уроков оставалось немного.
Она развернулась и пошла дальше — туда, где нужно было просто быть взрослой. Не объяснять. Не доказывать. Просто прийти вовремя.