Так, слушай сюда, браток. Садись, прикуривай, если есть чем. Историю эту мне Зуб рассказывал — барыга с ангара бандитского, у которого вместо трех зубов — два золотых да один стальной. Зуб был классическим представителем теневого бизнеса времен Советского Союза, ныне известным как перекупщик. Его горячая молодость проходила в нелегальных операциях: приобретенный в Польше товар переправлялся через собственное профессиональное училище, где он одновременно получал образование. Параллельно занимался распространением запрещенных веществ, что привело к неизбежному столкновению с правоохранительными органами и потере пяти с половиной лет свободы.
Вернувшись домой, обнаружил распад привычного мира — исчезла страна, известная как Советский Союз. Неспособный адаптироваться к новым условиям, он быстро нашел себе новое занятие, вступив в преступную группировку налетчиков. Контролировал торговлю двух небольших торговых точек, вел собственную мелкую коммерцию, мечтая о большем.
Весной 2003-го решил совершить дерзкое ограбление колонны грузовиков, вооружившись всего лишь двумя пистолетами Макарова и одной травматической моделью. Но судьба распорядилась иначе: органы давно следили за ними, и новая судимость привела к восьми годам заключения.
Освободившись, Зуб оказался в совершенно другом мире: новые автомобили, сетевые супермаркеты вытеснили прежние ларьки. Однако именно этот период стал началом нового этапа его жизни — теперь он обосновался в "Запретной зоне":
— Здесь царит дух советской эпохи, здесь мои клиенты находят искреннюю атмосферу прошлого, доверяют моему товару и чувствуют себя уютно среди знакомых вещей, — объяснил Зуб свою приверженность этому месту.
Сидели мы вот так же, у костра, на Свалке, где ветер воет в ржавых ребрах ЗИЛов, МАЗов и других бедолаг, впитавших в себя злосчастный рентген. И речь зашла про Йогу. Про то, как его сначала раскороновали, а потом и вовсе в петушатню определили.
Йога тогда на Свалке царствовал. По праву сильного. Мужик крепкий, со взглядом, как у псевдопса — пустой и опасный. Держал все хабы, что через Свалку проходили. Брал свою долю — не самую жирную, но и не последнюю. А над всем этим, как грозовая туча, витал Боров. Тот вообще с Темной долины сюда наведывался, тихий, тяжелый, с умными глазами. Все поглядывал на дела Йоги, будто стоимость считал. Ждал своего часа. И час тот пришел из-за ерунды, из-за мелочи, из-за… прыщавого пацана.
Если Вас не затруднит, можете прямо сейчас подписаться на канал🔔.Оставляйте комментарии, для меня важно видеть обратную связь! Оцените новую рубрику - Короткие рассказы из Зоны. Пальцы вверх, так же приветствуются. Спасибо всем моим людям!
Звали того пацана Прыщик. И не зря — рожа у него была, будто по ней мелкая картечь прошла. Но ходил в рейды исправно, хабарил, в общак скидывал. Пока не начал чудить. Возвращается с вылазки, скинул в общую кучу артефакты, деньги, что там на хабарил — и сразу, как ошпаренный, за забор, в сторону старых гаражей. Час пропадает, иногда больше. Возвращается — глаза бегают, сам тихий.
Пацаны, они как стая: чуют чужака или крысу за версту. Зашептались. «Крысит Прыщик, — говорят. — Нычку себе устроил. Наш хабар в свой карман гребет». Но предъявить — язык не поворачивается. Вдруг ошибка? Сам потом окажешься неудел, и тебя же в землю вгонят. Решили — пусть Йога разбирается. Он же бугор.
Привели Прыщика к нему. Йога сидел у себя в вагоне, обделанном коврами, ножом под ногтями ковырял. Выслушал, не перебивая. Потом поднял глаза. «Ну что, Прыщик? Говори. Куда бегаешь? Или сразу к «Карусели»? — проверим, насколько ты чист?»
Прыщик затрясся, как новичок увидавший тушкана. «Йога, да что ты… Я свой, кровью своей… Не крысил я ничего!» — лепетал он. «Тогда веди, — Йога спрыгнул, тяжело ступив. — Покажешь свою нычку. Обманешь — не на петуха определим, а мутантам отдадим на корм».
Собрали человек шесть охраны — верных ребят, кто с Йогой не один год бок о бок. И повел их Прыщик, бледный, пошатывающийся, через груды хлама, мимо воющих на ветру листов железа, к разваленной будке, что пахла затхлостью и… псиной.
И там, в картонной коробке, на тряпье, лежал он. Щенок. Не мутант еще, просто щенок пса чернобыльского. Черный, с проседью, худой до костей. Увидел людей, затрясся, но хвостом слабо завилял. И заскулил. Тонко, жалобно.
Прыщик рухнул на колени рядом. «Я его… у аномалии нашел, — выдавил он. — Ему не выжить было… Я тушенку носил, воду… Он же живой…»
Наступила тишина. Только ветер выл да щенок поскуливал. Все смотрели на Йогу. Тот стоял, каменный. Лицо его не дрогнуло. Он посмотрел на Прыщика, на эту жалкую, прыщавую жалость, на щенка — эту бесполезную, слабую жизнь. И в его глазах не было гнева. Было холодное, леденящее презрение. Ко всему этому: к слабости, к слюнявой сентиментальности в мире, где выживает только сильный и жестокий.
Не говоря ни слова, он расстегнул кобуру. Достал свой «Форт». Прицелился. Не в Прыщика — в щенка.
Выстрел грохнул коротко и сухо, заглушив на миг вой ветра. Эхо покатилось по Свалке. Щенок дернулся и затих.
Прыщик завыл. Не крикнул — именно завыл, по-звериному, беззвучно, сотрясаясь всем телом. Йога сплюнул. «Вот и все. Слюнтяй. Записывай его в петухи. Чтобы другие знали — слабости здесь не место». Развернулся и пошел прочь, не оглядываясь.
А охрана… Охранники стояли, как вкопанные. Дым от выстрела стелился по земле. Они смотрели на Прыщика, который рыдал, обнимая еще теплое тельце, на эту бессмысленную смерть. И что-то в них надломилось. Омерзение. Понимание, что тот, за кем они шли, кто их кормил и защищал, — не просто жесток. Он — пуст внутри. В нем нет даже той звериной логики, что движет мутантом. Только холодный, беспричинный нигилизм.
Вернулись на базу молча. Но ночью, у своего костра, двое из тех охранников — Костяг, бывший хулиган, и Кокон, сталкером когда то был, — заговорили. Шепотом, чтоб не слышал никто. «Это уже не порядок, — сказал Костяг, чистя автомат. — Это беспредел. За что щенка? А пацана за что так? За жалость?» — «Он слабость нашу ненавидит, — просипел Кокон. — А в слабости нашей — остатки человеческого. Их выжечь хочет». Они решили: такому бугру не место среди людей, а самое место в яме. Задумали тихий бунт. Собрать всех порядочных, в удобный час…
Но Зона, браток, она не только артефакты рождает. Она и стукачей плодит. Кто-то из их же круга, кто-то, кому обещали больше пайки или защиту, — донес. Прямо к Борову.
И случилось это на третий день. Утро было серое, кислое. Внезапно, без окриков, без предупреждения, на центральную площадку Свалки вышли люди. Два десятка. В полной боевой готовности, лица скрыты балаклавами. Впереди — Боров. Не спеша, тяжело ступая, как танк. Все замерли.
Йога, услышав шум, вышел из своего «дома» — вагончика. Увидел Борова — и на мгновение в его глазах мелькнуло не понимание, а та самая холодная уверенность. Он думал, это к нему с визитом.
Боров не дал ему заговорить. Голос его, низкий и глухой, прокатился над свалкой, заглушая гул генераторов. «Йога! Твоя власть здесь — закончилась. Не за жадность, не за цинизм — за скотство. За то, что пацана унизил из-за капли жалости. За то, что жизнь, даже собачью, за ничто посчитал. У нас свои законы. И по ним — тебе место не среди людей. Отныне ты — никто. Определить его в петушатню. На вечное содержание».
И всё. Ни выстрела, ни драки. Никто не пошел против Борова и никто не встал на сторону Йоги соответственно. Люди Борова просто подгоняя палками увели Йогу в неизвестном направлении. Тот даже не сопротивлялся — слишком внезапно, слишком окончательно все рухнуло. От былой важности не осталось и следа. Его увели. А Боров обвел взглядом остолбеневшую толпу. «Порядок будет. Но не его. Кто за прежние грехи ответить должен — ответит. Живите. Через неделю приду, назначу человека, который рулить здесь будет».
Прыщика с того дня никто не видел. Смылся. Говорят, потом его встречали в Темной долине, одинокого, с пустыми глазами. Собаку свою, наверное, в каждом тенистом месте видел.
А Йога… Йога стал... Нет, не легендой, а уроком. Хорошим таким. Его история — это напоминание, выцарапанное ножом на ржавой двери: Зона ломает всех. Но она сначала проверяет, осталось ли в тебе что-то человеческое. Если нет — она тебя не убьет. Она тебя опустит. До самого дна. И там оставит гнить. Боров просто стал инструментом этой проверки. Холодным, точным и беспощадным.
Ребятки, проявите активность, очень прошу! Сейчас она очень важна!
Вот так его и опустили, браток. Не из-за артефакта, не из-за предательства в бою. Из-за щенка. Из-за одной никому не нужной, кроме одного прыщавого пацана, жизни. В этом вся ирония Зоны. Иногда она судит не по силе кулака, а по слабости сердца. И приговор выносит на века.