Когда будильник заорал в шесть утра, я уже лежала с открытыми глазами и считала в голове будущие платежи: за квартиру, за мебель, за Игоревы старые долги банку. Воздух на кухне пах вчерашней гречкой и дешёвой растворимой смесью, которую я упрямо называла кофе, чтобы не так обидно было. Наша маленькая двухкомнатная крепость: узкий коридор, в котором мы вечно цеплялись друг за друга локтями, и спальня, одновременно служившая и кабинетом, и сушильней для белья. Я мечтала, что когда‑нибудь здесь будет стоять детская кроватка, а на подоконнике — горшок с геранью, которую я не стану в спешке забывать поливать.
— Марин, не забылa сегодня в банк зайти? — пробурчал Игорь, выходя из ванной и вытирая волосы полотенцем. — Платёж по карте надо внести, а то пеню насчитают.
Я только кивнула. Всё это было как заезженная пластинка. Работа — дом — счета — бесконечная усталость. И в этот более или менее предсказуемый круговорот, как вихрь с чужим запахом дорогих духов, ворвалась она.
Галина Павловна приехала «на пару недель отойти душой». Так она сказала, разуваясь прямо у входа и громко вздыхая, будто мы поселили её в сарай, а не в аккуратную, хоть и тесную квартиру. От её духов в прихожей сразу стало душно, а каблуки громко отстукивали по ламинату, заставляя меня вздрагивать.
— Ух ты, какие клетушки, — окинула она взглядом наш коридор. — Ну, ничего, молодым много не надо. Главное, что матери есть где голову преклонить.
Слово «гостья» она не произнесла ни разу.
Через два дня чемоданы, изначально скромно приткнувшиеся у стены, переехали в нашу спальню, а её шуба заняла центральное место в шкафу, вытеснив мои куртки на балкон. Она без стука заглядывала в холодильник, перекладывала кастрюли местами, делала замечания по поводу каждой брошенной на стул кофты.
— Марина, ну как можно хранить крупу рядом с бытовой химией? — возмущённо воскликнула она, переставляя банки. — Женщина в доме должна думать, а не летать в облаках.
Я молчала, стискивая зубы. После десятичасового рабочего дня я едва держалась на ногах, а она ходила по квартире, как проверяющая, и находила, к чему придраться. Моя работа ей тоже не нравилась.
— Твой начальник тебя использует, — заявляла она, отхлёбывая чай. — Ты там как лошадь, а толку никакого. Женщина должна искать выгоду, а не горбатиться. Вот я в своё время…
И начинались бесконечные истории о покойном муже, о том, как они жили «по‑людски», ездили отдыхать, не считая каждую купюру. С каждым рассказом мне становилось только тяжелее: казалось, что я сижу не за своим столом, в своей кухне, а временно подселилась к ней, в её жизнь, где мне отвели роль прислуги.
Примерно к концу той самой обещанной «пары недель» Галина Павловна уже уверенно записывала в блокнот, что мне надо купить: её лекарства, витамины, какие‑то особые продукты «по диете». Чек она даже не просматривала.
— Ты же хозяйка, тебе и разбираться, — говорила она, протягивая мне рецепты. — Молодые ещё рано думают о комфорте, сначала мать надо обеспечить. Вам ещё жить да жить, а я уже на закате.
Игорь старался не вмешиваться. Уставший, с потухшими глазами, он по вечерам падал на диван и, если я начинала жаловаться, только вздыхал:
— Марин, ну потерпи ты немного. Она же старенькая, ей тяжело. Папы нет, она одна. Мы‑то прорвёмся.
«Старенькая» Галина Павловна прекрасно чувствовала себя в косметических салонах, куда я стала оплачивать ей процедуры «для настроения», и в поездках к подругам в другой конец города. Я оформляла ей билеты, набирала номера такси, слушала, как она по телефону жалуется:
— Да, Надь, вот живу у молодых, сама как нищенка. Всё счёты, всё экономия. Хорошо, хоть не бросили, а то бы пропала.
В один из вечеров, разбирая на столе её старые бумаги, я впервые почувствовала, что что‑то здесь не сходится. Она попросила меня найти справку из поликлиники, а в папке вперемешку лежали квитанции, письма, какие‑то старые доверенности. Пахло пылью и выдохшимися духами.
Мой взгляд зацепился за аккуратный договор найма жилого помещения. Адрес я знала наизусть: просторная квартира в центре, с высокими потолками и балконом на тихий дворик. Когда‑то, ещё до свадьбы, Игорь вскользь обмолвился, что там жила его бабушка. Я тогда спросила, что с квартирой, но он отмахнулся: «Долгая история, потом расскажу». Видимо, не успел.
В договоре чёрным по белому было написано, сколько ежемесячно перечисляет квартирант. Сумма была такой, что мне стало нехорошо. На поляшке — её знакомый размашистый почерк: «На чёрный день». Ниже расчёт, сколько накопится за год, за два.
Я сидела за кухонным столом, слышала, как в комнате Галина Павловна щёлкает пультом и причмокивает от довольства, и не могла поверить: все её разговоры о бедности, о том, что пенсии не хватает на таблетки, оказались тщательно разыгранным спектаклем. У неё была просторная квартира в центре, которую она тайно сдаёт, складывая деньги для себя одной. А мы здесь в три горла тянем платежи, откладывая каждый разговор о ребёнке «на потом».
В тот вечер я впервые позволила себе подумать: «А зачем я вообще влезла в эту чужую игру?»
Ответ пришёл неожиданно. Через несколько дней, продолжая разбирать её бумаги, я наткнулась на плотную, потерявшую цвет папку. Внутри — старое свидетельство о праве собственности, схематичный план строения и знакомое, но уже полузабытое слово: барак. Ведомственное жильё где‑то на окраине, полученное когда‑то давно ещё её родителями.
Я поморщилась, представляя этот дом: облупленная краска, щели в полу, запах сырости и чужих жизней за тонкими стенами. Галина Павловна всегда с презрением отзывалась о «всяких бараках» и «коммунальных подвалах», где ей чудилось грязное прошлое. Видимо, про этот дом она предпочла просто забыть.
А у меня в голове вспыхнула дерзкая мысль. Если она так рвётся к «самостоятельной свободной жизни», почему бы ей не жить на своей территории и за свой счёт? Получать деньги за квартиру в центре, оплачивать себе и салоны, и поездки, и лекарства — а обед варить на своей плите, а не на моей.
Мысли об этом сначала пугали. Всё‑таки это — мать Игоря. Но чем дальше, тем наглее становилось её поведение. Однажды вечером, когда я мыла посуду под тихий звон тарелок и шипение горячей воды, она вошла на кухню, прислонилась к косяку и произнесла как бы между прочим:
— Слушай, Марин, а зачем тебе машина? Ты всё равно весь день на работе. Продали бы, деньги мне отдали, я бы их пристроила. И, кстати, надо бы часть квартиры на меня оформить — для надёжности. Мало ли что у вас там в браке случится. А я хоть спокойно умру, зная, что угол есть.
Вода плеснулась мимо тарелки. Внутри что‑то громко лопнуло. Я почувствовала, как в груди поднимается не обида даже, а холодное отрезвление. Она не просто жила за наш счёт: она уже планировала, как переписать на себя то немногое, что мы с Игорем успели вытащить из этой жизни своими руками.
В тот вечер я записалась на приём к юристу. Нашла адрес в интернете, но сама консультация была самая обычная: тесный кабинет, стол, заваленный папками, тусклая лампа под потолком. Запах старой бумаги и дешёвого освежителя воздуха.
Я разложила перед ним документы на тот самый барак, на квартиру в центре, наше свидетельство на жильё. Старалась говорить спокойно, по делу, хотя ладони потели, а сердце стучало в висках.
— Вам нужно освободить старый дом от прежних жильцов? — уточнил он, перебегая глазами с одной бумаги на другую. — Ну, здесь, судя по отметкам, уже никто не прописан. Препятствий для проживания вашей свекрови нет. Хотите оформить, чтобы она туда переехала добровольно, без споров?
Я кивнула. Да, именно этого я и хотела: без скандалов, без грязи. Просто вернуть каждому его место.
Пока я ходила по инстанциям, собирала справки, Галина Павловна развернулась вовсю. Она уже открыто говорила:
— Я жить буду для себя. Вы молодые, обязаны мне всё. Я вас в животе выносила, Игоря я вырастила, а ты, Марина, в моём доме живёшь, не забывай.
«В твоём?» — хотела я спросить. Но только сжала губы. Внутри всё уже решилось.
В тот вечер, когда она в очередной раз бросила мне через плечо, что «молодым ещё рано думать о детях, сначала мать устроить надо», я вдруг ясно, до ломоты в висках, поняла: эта жизнь за мой счёт заканчивается. Больше ни одной копейки, ни одной минуты моего времени, отданной в обмен на её притворное всевластие.
Я тихо закрыла за собой дверь ванной, включила воду, чтобы заглушить звуки из комнаты, и, глядя в запотевшее зеркало, впервые сформулировала вслух свой будущий ультиматум:
— Либо ты живёшь отдельно, на свои деньги и в своём доме, либо… меня больше нет в этой семье.
В зеркале на меня смотрела другая женщина — не загнанная девчонка с вечными синяками под глазами, а человек, который наконец решился. План переселения свекрови в её старый барак сложился в голове удивительно ясно. Осталось только сделать первый шаг.
Я решилась начать с Игоря.
Вечером, когда Галина Павловна ушла к своей подруге «на посиделки», я разложила на столе стопку бумаг. Кухня пахла тушёной капустой и мокрой тряпкой. Часы на стене громко тикали, как будто торопили.
Игорь зашёл, зевнул, потянулся к чайнику, но, увидев бумаги, нахмурился:
— Это что?
— Садись, — голос предательски дрогнул, но я выровняла дыхание. — Нам надо поговорить.
Я подвинула к нему распечатки переводов. Строчки с его именем, датами, суммами. Месяц за месяцем.
— Это всё, что ты переводил маме. А вот, — я положила сверху другую пачку, — выписки по её счёту. Видишь? Деньги с той квартиры в центре. Она её сдаёт уже давно. И ни разу тебе не сказала.
Он уставился, будто не веря, провёл пальцем по суммам.
— Не может быть… Она говорила, что там живут знакомые, просто так, чтобы не пустовала…
— А вот договор найма, — я достала последнюю бумагу. Пахло типографской краской и пылью. — Сколько лет она живёт у нас, считая каждую нашу копейку, и при этом получает свои деньги втихую.
Он молчал долго. Воды в чайнике уже почти не осталось, он шипел тонко и зло. Я добавила самое тяжёлое:
— Игорь… Я слышала, как она по телефону говорит о тебе. Что ты для неё только кошелёк. Что «молодые ещё попашут», а она отдохнёт. Я могу пересказать слово в слово.
Он резко отодвинул стул.
— Хватит. Не надо.
Тень пробежала по его лицу — не злость даже, а какая‑то усталость, как у человека, который наконец увидел то, от чего долго отворачивался.
— И что ты предлагаешь? — спросил он глухо.
Я вытащила из папки последнее — свидетельство на тот самый барак и заключение юриста.
— Это дом твоей мамы. Официально. Чистый по документам. Мы предлагаем ей переехать туда. Мы поможем с первым ремонтом, купим самое необходимое. Но дальше — она живёт на свои деньги. Больше никаких постоянных переводов, никаких «вы же обязаны».
Игорь провёл ладонью по лицу.
— Она это не примет.
— Я тоже много чего не принимаю, — я вдруг устала оправдываться. — То, что у нас нет детей, потому что мы живём, как будто у нас на шее ещё один ребёнок. То, что я боюсь лишний раз включить свет. Я больше так не могу.
Он долго смотрел на бумаги, потом поднял глаза на меня:
— Ты уже всё решила, да?
— Я решила только одно: я не буду больше жить за её счёт и давать жить за наш счёт. Или она переезжает в свой дом и становится взрослой, или… меня здесь не будет. Я не шучу, Игорь.
Тишина повисла тяжёлой простынёй. Из соседней комнаты тянуло её духами — сладкими, вязкими. Наконец он кивнул:
— Ладно. Говорить будем вместе.
* * *
Разговор случился уже на следующий день. Вечер, кухня, запах жареной картошки. Галина Павловна села во главе стола, как хозяйка.
— Мам, — начал Игорь, теребя край салфетки, — у нас с Мариной есть предложение.
Она сразу насторожилась.
Я достала документы на барак, аккуратно положила перед ней.
— Это ваш дом. Мы предлагаем вам туда переехать. Мы поможем с ремонтом, купим мебель, оплатим переезд. Но жить вы там будете на свои деньги.
Сначала она будто не поняла. Потом лицо вытянулось, губы поджались.
— Это что ещё за глупости? — голос сорвался на визг. — Вы меня выгоняете? Родную мать? В этот… сарай? Там сырость, крысы, хулиганы под окнами! Я там жить не буду, ясно?!
Она повернулась к сыну, словно меня в комнате не существовало:
— Игорёк, скажи ей! Ты же не позволишь? Я ж всю жизнь на тебя положила! Я ради тебя… — голос её дрогнул, — я мужу сказала отказаться от наследства, чтобы купить ту квартиру в центре, помнишь? Я всё ради семьи!
— Насчёт квартиры, — тихо перебил Игорь, — как раз и надо поговорить. Почему ты мне ни разу не сказала, что сдаёшь её и получаешь деньги?
В её глазах мелькнуло что‑то похожее на страх.
— Это… моя подушка безопасности, — затараторила она. — Мало ли, что с вами случится. Вы молодые, выживете, а мне куда? Я имею право пожить хорошо на старости, ты мне должен!
Слово «должен» ударило, как пощёчина. Я вдруг ясно поняла: она не откажется сама. Никогда.
— Вы имеете право жить достойно, — сказала я медленно, почти шепотом, но твёрдо. — Но не за наш счёт. Вы или переезжаете в свой дом и распоряжаетесь своими деньгами сами, или оформляете документы в дом престарелых. Там о вас позаботятся. Но с нами вы больше жить не будете.
Она вскочила, стул с противным скрипом отъехал назад.
— Да кто ты такая вообще?! Я тебя в люди вывела, под крыло взяла, а ты меня в дом стариков? Да я… я прокляну этот день, когда Игоря с тобой познакомила!
Она рванулась к сыну:
— Скажи ей, Игорёк. Скажи, что она не права. Скажи, что мама останется здесь.
Игорь медленно встал. На лице у него была такая боль, что мне захотелось провалиться под пол.
— Мам, — он говорил хрипло, — Марина права. Мы больше не потянем. Ты переедешь в свой дом. Мы поможем. Но жить за нас ты не будешь.
Она вскинула руки к груди, замерла, потом выдохнула сквозь зубы:
— Понятно… Вас тут уже двое. А я одна. Ну что ж. Поехали в ваш барак. Посмотрим на эту конуру. Для полного унижения.
* * *
День переезда выдался пасмурным, сырой ветер гнал по двору прошлогодние листья. Грузчики сопели, поднимая её комоды и коробки. Дом гудел от их шагов и стукотни.
Галина Павловна стояла в прихожей, прижимая к груди дорогую шаль, как щит. На её лице застыло презрение.
— Только попробуйте мои вещи поцарапать, — резко бросала она грузчикам. — Это вам не хлам.
Машина была набита до верха: коробки с посудой, сумки с одеждой, куча каких‑то статуэток, вечно пылящихся на нашем шкафу. Я смотрела на всё это и думала, сколько в этих коробках нашей с Игорем некупленной жизни.
Когда подъехали к бараку, мотор заглох как‑то особенно громко. Перед нами торчали ржавые ступеньки, облупленные стены с серыми потёками, кривые балконы с рваными тряпками вместо занавесок. Воздух пах сыростью, мокрой штукатуркой и чем‑то жареным из соседнего окна.
Подтянулись соседи — тонкая девочка в растянутой кофте, мужчина в телогрейке, бабка с сеткой в руках. Застыли, наблюдая, как из машины выгружают ковры, громоздкие кресла, коробки.
— Я туда не пойду, — ровно сказала Галина Павловна, глядя на подъезд так, будто это была яма. — Никогда. Лучше на улице.
— Это ваш дом, — ответила я. На удивление спокойно. — Здесь сухо, электричество проведено, окна целые. Мы оплатим первый ремонт, заменим замок, купим холодильник и плиту. Дальше вы справитесь сами.
— Я не собираюсь жить в этой конуре! — её крик эхом отдался в подъезде. — Я всю жизнь вкладывала в сына, а теперь меня выбрасывают в сарай! Я ж мужу сказала отказаться от деревенского дома, чтобы тот центр купить, ты помнишь, Игорь? А теперь что? Я, значит, за чужой счёт жила? Да я терпела! Я жертва!
Слова «жила за чужой счёт» прозвучали особенно громко. Соседи переглянулись. Я вдруг ясно увидела: она сама выбрала эту роль — жить за чужой счёт и при этом считать себя страдалицей.
— Мам, — тихо сказал Игорь, — хватит. Ты не жертва. Ты взрослая женщина, у тебя есть свой дом и свои деньги. Мы не бросаем тебя. Но жить за нас ты больше не будешь.
— То есть ты остаёшься с ней? — она ткнула в меня пальцем, блестящим от лака. — С этой, которая меня на улицу выгнала?
— Я остаюсь со своей женой, — твёрдо ответил он. — И со своей жизнью.
Она осела на чемодан, закрыла лицо руками. Минуту молчала. Потом поднялась, выпрямилась, словно натянула невидимую корону.
— Хорошо, — процедила. — Оставайтесь со своей святошей. А я тут поживу. Посмотрю, как вы потом приползёте. Все приползут.
Она развернулась, пошла к подъезду, не оборачиваясь. Шаль зацепилась за ржавый гвоздь, нитка жалобно затрещала. Она дёрнула, даже не заметив, оставив на железе пушистый клочок.
Мы с Игорем помогли грузчикам донести последние коробки до её двери. Внутри пахло пылью, старыми досками и холодом. Я быстро оглядела комнату: голые стены, голый пол, тусклая лампочка под потолком.
— Мы привезём завтра мастера, начнём ремонт, — сказала я, не переходя порог. — Продукты тебе оставим в холодильнике, как купим. На первое время.
— Иди уже, благодетельница, — устало бросила она, разворачиваясь к окну. — Ещё спасибо скажу, не дай бог.
Мы вышли. На душе было пусто, как в той комнате. Но где‑то в глубине этой пустоты теплилось крошечное облегчение.
* * *
Первые месяцы были тяжёлыми. Телефон не умолкал: тётки, двоюродные, подруги Галины Павловны.
— Как ты могла? — шипели в трубку. — Женщина на старости лет, а ты её в барак. Бесчеловечная.
Я поначалу оправдывалась, объясняла про квартиру в центре, про её доходы. Потом перестала. Просто повторяла:
— Мы помогли ей с жильём и ремонтом. Она живёт на свои деньги. Это честно.
Игорь стоял за моей спиной, молча сжимал мне плечо. Эта тяжёлая, тёплая ладонь была лучшей поддержкой.
Мы начали жить по‑другому. Без бесконечных переводов. Я впервые за долгое время спокойно купила нормальные продукты, не считая каждую копейку на полке в магазине. Мы с Игорем по вечерам обсуждали не её списки требований, а наши планы. Осторожно, чуть стесняясь, вновь заговорили о ребёнке.
Иногда, когда я мыла посуду, в окно тянуло влажным ветром, и мне мерещился запах той сырости из барака. Я спрашивала себя: не слишком ли жестоко мы поступили? Но потом вспоминала её слова про «кошелёк», про «обязаны», и сомнения отступали.
О Галины Павловне мы знали по обрывкам. Сначала она каждый день звонила Игорю, жаловалась:
— Тут всё сыплется, у меня денег нет, тут люди грубые, дети шумные…
Он спокойно отвечал:
— Мама, у тебя есть доход от квартиры. Ты можешь вызвать мастера, купить, что нужно. Мы помогли с ремонтом, дальше ты справишься.
Постепенно звонки стали реже. Однажды он вернулся от неё странно тихий.
— Как она? — спросила я, вытирая руки о полотенце.
— Живёт, — задумчиво сказал он. — Соседка у неё там, тётка Лида какая‑то, приносит закрутки. Говорит, мама ей за это помогает с бумажками. С детьми во дворе подружилась, пирожки им печёт. Ты знала, что она так умеет?
Я покачала головой. Для нас она всегда была женщиной, которая сидит на диване с телефоном и журналами.
— И что, не жалуется?
— Жалуется, конечно, — усмехнулся он. — Но по‑другому. Звонит и рассказывает, как сама пошла на рынок, как сама сменила лампочку. Говорит, устала, но в голосе… будто гордость.
Прошёл почти год. Однажды в субботу, когда в квартире пахло свежей выпечкой — я пекла булочки, — в дверь позвонили. Звонок протянулся тонкой, настойчивой струной.
На пороге стояла Галина Павловна. В пальто попроще, чем прежде, без громоздких украшений. В руках — аккуратный пакет.
— Проходите, — сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Она зашла осторожно, будто в чужой дом. Огляделась, задержав взгляд на наших фотографиях на стене.
— Ну, живёте, — пробурчала. — Чистенько.
Из пакета пахнуло тёплой корочкой, ванилью и жареным луком.
— Это… пироги, — она смутилась, отвела взгляд. — По тому, старому рецепту. Детвора во дворе их хвалит. Думаю, и вы не отравитесь.
Я взяла пакет, пригласила на кухню. Она села на край стула, спину держала прямой, как палку.
— И ещё вот, — она неловко достала плотный конверт, положила на стол, будто от чего‑то избавлялась. — Тут немного. Я… отложила. Хочу внести в вашу квартиру. В ту самую. Считайте, первый раз за жизнь вложилась в вас по‑настоящему.
Сердце у меня ухнуло. Я не сразу нашла слова.
— Это ваши деньги, — прошептала я. — Вы можете…
— Могу, — перебила она. — Но хочу так. Я пожила за чужой счёт — сначала за счёт мужа, потом за ваш. Думала, это свобода. А оказалось — золотая клетка. Всё время ждёшь, кто что принесёт, кто что должен. А когда сама за себя отвечаешь… страшно, но как‑то честнее, что ли.
Она подняла на меня взгляд — усталый, но уже без прежнего высокомерия.
— Не думай, что я стала святой, — ворчливо добавила. — Я всё равно считаю, что вы меня тогда бросили. Но… — она вздохнула, — без этого я бы так и сидела у вас на шее. А так… Я там цветы развела, на подоконнике. Люди ко мне приходят не потому, что я им деньги дам, а потому что я пирог дам и выслушаю. Тоже неплохо.
Я осторожно придвинула конверт обратно к ней.
— Мы очень ценим этот шаг. Правда. Но… давайте так: вы поможете нам, если сами этого хотите. Не из чувства долга, не потому что «должны». И мы будем помогать вам так же — по договорённости, а не потому что кто‑то кому‑то обязан.
Она фыркнула:
— Философ нашлась. Ладно. Живите своей семьёй. Я — своей. Но внуков я всё равно ждать буду, имей в виду.
Мы оба улыбнулись. Как ни странно, в её словах не было приказа — только надежда.
Вечером, когда она ушла, Игорь обнял меня на кухне, у окна, где отражались огни вечернего города.
— Слышала новость? — спросил он, уткнувшись носом мне в макушку. — Барак её дом хотят расселять. Говорят, будут строить новый дом.
Я задумалась. Раньше я бы сразу представила, как она набрасывается на нас с требованиями оформить всё на себя. Теперь картинка была другой: она сидит у своего окна с цветами, смотрит на будущую стройку и думает не о том, как урвать побольше, а о том, как жить дальше честно.
— Ну что ж, — сказала я, прижимаясь к Игорю. — Значит, у всех будет новая глава жизни. Уже без паразитирования. И с пониманием, что каждый взрослый отвечает за себя.
За окном тихо шуршали машины, на плите шипел чайник, в комнате пахло пирогами, которые привезла Галина Павловна. Наш дом наполнялся спокойствием, которого я так долго ждала.