Ее называли «экстатической» и «гипнотической», посетители реагировали на «Ивана» во всю силу темпераментов, аналогично - крайне эмоционально - писали о полотне Репина рецензенты.
Сложнейшую гамму и переплетение чувств и состояний героев, невероятный накал страстей героев отмечали все: отчаяние царя, его ужас, исступленная надежда вернуть умирающего сына к жизни, предельное напряжение мышц (фактически, попытка руками зажать, удержать льющуюся кровь) в контрасте с очевидным прощанием царевича с жизнью и - прощением.
Это и сегодня производит сильное впечатление, а тогда просто потрясало современников Репина. «Убийство в залах 13-й передвижной выставки и новая картина г-на Репина» - вот так (!) называлась статья в газете «Неделя» за 17 февраля 1885 года. Интересно, что рецензент (инкогнито) задавался вопросом - это, вообще, хорошо или плохо, когда такая мощная кисть как репинская, переносит на полотно «не более, чем болезненную фантазию» - то есть, вовсе не все однозначно принимали на веру карамзинскую версию смерти царевича уже тогда.
Газета «Московские ведомости», критик Соловьев: такой облик царя «может только оскорбить человеческое чувство».
Художник Василий Суриков рассуждает о том, зачем намеренно запугивать зрителя: «Вон у Репина на „Иоанне Грозном“ сгусток крови — черный, липкий… <…> Ведь это он только для страху. Она ведь широкой струей течет — и светлой. Это только через час она так застыть может…». Сурикову вторят столичные врачи, профессора Зернов и Ланцерт,- не может быть такой крови при этом раскладе, живописец Репин злоупотребляет кровавостью, чтобы ужаснуть посетителей, чуть ли не наслаждается страхом и безумием сцены.
Лев Николаевич Толстой: «…молодец Репин, именно молодец. Тут что-то бодрое, сильное, смелое и попавшее в цель. <…> У нас была геморроидальная, полоумная приживалка-старуха, а еще есть Карамазов-отец — и Иоанн ваш это для меня соединение этой приживалки и Карамазова, и он самый плюгавый и жалкий, жалкий убийца, какими они и должны быть, и правдивая смертная красота сына, — хорошо, очень хорошо… сказал вполне и ясно, и, кроме того, так мастерски, что не видать мастерства!» - не только наш великий писатель, но очень многие сравнивали картину Репина с художественными приёмами Достоевского.
Еще интересно: те, кто восхищался полотном, абсолютно не концентрировались на «статусе» персонажей, изображенных на нем. Их интересовало «не убий», катарсис сыноубийцы, прощение в лице и последнем прикосновении умирающего. Толстому вторит Пётр Петрович Гнедич, драматург, писатель, переводчик «Гамлета» и искусствовед (под псевдонимом, для «Санкт-Петербургских Ведомостей»), тоже уподобляя Репина Достоевскому: «У обоих замечается сила красок, глубина и смелость в обрисовке даже будничных деталей, огромный психический анализ и способность оставить на зрителе и читателе впечатление горячечного бреда».
Григорий Мясоедов, человек реальной, жизненной суровости, один из первых художников-передвижников: «Илья писал царя Грозного с меня, потому что ни у кого не было такого зверского выражения лица» - а еще и потому, что отношения с сыном Иваном у Мясоедова были на грани ненависти с самого детства ребенка, однажды во время ссоры Мясоедов-старший чуть не убил своего сына, и сын этот, тоже ставший крепким художником и отвечавший отцу полной взаимностью, с вдумчивым вниманием писал портрет отца, когда тот умирал.
Влиятельный Алексей Суворин, крупный журналист, издатель одной из наиболее читаемых газет «Новое время», тоже хвалит репинскую работу: «Ничего более сильного, страшно реального и смелого не создал Репин…»
Ажиотаж. Вот самое правильное определение.
13-я выставка вызвала наибольшее количество откликов в прессе — их было более полусотни. По отчётам Товарищества, в Юсуповском дворце побывало почти втрое больше посетителей, чем на прежних выставках. Куратор выставки, художник Павел Ивачев 18 февраля 1885 года, спустя неделю после её открытия, писал Третьякову: «У нас были (ради картины И. Е. Репина) две высочайшие особы, начиная с Государя. Конечно, выставка была закрыта для публики, но зато вчера, в воскресенье, такой был наплыв, что трудно описать эту давку, половина проходила без билетов; две кассирши едва могли продать 3778 билетов; затем их прижали в угол, сломали ножки у стула, опрокинули барьер около „Иоанна Грозного“; как ни повалили всех картин — надо удивляться. Я такой толпы не видывал и не воображал ничего подобного. Не было места упасть яблоку на лестнице и в залах…».
Позиция противников картины абсолютно четко обозначена: самое важное для них - царские статусы сыноубийцы и умирающего наследника. В момент, когда Россия совсем недавно пережила террор, недавнее цареубийство, казнь народовольцев, они видят в репинском полотне чуть ли не очередную провокацию - и, однозначно, оскорбление самодержцу.
Обер-прокурор Святейшего синода Победоносцев пишет Александру III:
«Стали присылать мне с разных сторон письма с указанием на то, что на передвижной выставке картина, оскорбляющая у многих нравственное чувство: Иван Грозный с убитым сыном.
Сегодня я видел эту картину и не мог смотреть на нее без отвращения. <…>
Удивительное ныне художество без малейших идеалов, только с чувством голого реализма и с тенденцией критики и обличения».
При дворе идет взволнованное обсуждение «Ивана Грозного». Императора пытались уговорить не приезжать, но запретить картину к демонстрации. «Ваше величество! Вы едете сейчас на выставку, увидите там картину Репина „Иван Грозный“… Вы увидите эту ужасную, отвратительную картину… Ваше Величество, это невозможная картина, её нельзя позволять выставлять.»- так гофмейстер Зиновьев убеждал Александра в реальной опасности воздействия репинской работы на умы публики.
Император все же приехал. И был, судя по всему (свидетель и описатель событий - наблюдательный и неравнодушный Крамской), потрясен и подавлен. Вряд ли можно сказать, что картина испугала Александра - как бы то ни было, трусом его назвать было невозможно, - но он обратился к Третьякову (купившему «Ивана» для своей галереи) с просьбой - не демонстрировать картину публично и отменить «путешествие» репинского шедевра, иными словами, уже запланированную демонстрацию картины в регионах России. Павел Михайлович получил официальные распоряжения, уточнения, запрещения и напоминания об ограничениях, налагавшихся на неё (запрет на демонстрацию в Третьяковке продержался три месяца, затем был снят хлопотами одного из придворных художников, Боголюбова). Знаменитому и легендарному журналу «Нива» запретили размещать в печати репродукцию с картины Репина. Более того, картина стала поводом для беспрецедентного обстоятельства — учреждения, по предложению все того же Победоносцева, цензуры художественных выставок, которой с этого момента подвергались выставки передвижников. Сложно сказать, насколько это можно назвать отражением успеха.
Как все это переживал сам художник? Он оправдывался, довольно сумбурно и растерянно, отвергал обвинения в смаковании ужаса смерти, но в целом, понимал, что его работа получилась невероятно значительной, что именно она вызвала такую бурю в головах и душах современного ему общества.
Также Илья Ефимович, верный себе, находил еще десятки «необходимых для внесения» улучшений. Как-то, когда Третьяков уехал из Москвы, художник зашел в галерею, убедил смотрителей, что ему разрешено внести правки и, среди прочего, изменил тон лица царя в картине «Иван Грозный и сын его Иван».
После чего, разумно не дожидаясь хозяина, уехал в Петербург, откуда написал Третьякову «Вы уже, конечно, знаете, что вчера я был в Вашей галерее; я заправил, что нужно, в картине «Иван Грозный», исправил наконец лицо входящего в картине «Не ждали» (теперь, мне кажется, так) и тронул чуть-чуть пыль в «Крестном ходе» — красна была…».
Третьяков, обнаружив изменения, очень рассердился и несколько месяцев не общался с художником.
Имел ли художник право расчетливо воздействовать на зрителя - взрывом ужаса, отчаяния и раскаяния? Споры об этом еще долго велись в среде ценителей живописи и искусствоведов. Но судьба у картины оказалась драматической. И связано ли это с неким воздействием «Ивана Грозного» на психику человека (или, по крайней мере, на людей психически неустойчивых) - это один из самых частых вопросов публики, когда речь заходит об этом шедевре Репина.
В заключении я расскажу вам о криминальных реакциях на эту картину.
А на сегодня у меня все, дамы и господа, благодарю вас за уделенное внимание и надеюсь, что сумела рассказать и нечто новое о давно известном, хрестоматийном изображении.