Щебет воробьев за окном казался насмешкой. Надежда стояла на пыльной обочине перед зданием сельского Дома культуры и ощущала себя полной дурой. Что она здесь забыла? Еще пару дней назад в телеграм-чате «Наше село» мелькнуло объявление, которое она пролистала бы, не задумываясь, в другой жизни. А в этой — зацепило за самое больное. «Приглашаем всех желающих собирать посылки для наших мальчиков находящихся в зоне специальной военной операции. Можно помочь деньгами и руками…»
Руки. Ее руки умели держать микрофон, раскладывать карточки для конкурсов, грациозно жестикулировать. А теперь они были пусты и бесполезны, эти предательские руки, которые даже обнять сына не могли.
Здание ДК не изменилось с ее молодости — желтый известняк, высокие окна с резными наличниками, когда-то белыми, теперь серыми от времени. При прежнем директоре, Галине Андреевне, здесь кипела жизнь: репетиции хора, танцы, самодеятельные спектакли. Потом Галина Андреевна вышла на пенсию, и пару лет Дом культуры пустовал. Надежда слышала, что нашли кого-то на должность культорганизаторов. Вот и посмотрим.
Она ожидала запустения, но территория была чистой, подметенной. И главное — клумбы. Аккуратные бордюры из крашенных досок, а из черной влажной земли дружно лезли вверх зеленые стрелки тюльпанов, уже набравшие цвет. Кто-то вложил свой труд, заботу, веру в то, что будет весна, и они зацветут.
Дверь в здание ДК скрипнула, но открывалась легко. Внутри пахло не пылью и затхлостью, а странной, но живой смесью ароматов: воска, старой бумаги и свежеиспеченного печенья. И доносился смех. Женский, негромкий, но настоящий. Не тот истерический хохот с корпоратива, а спокойный, теплый, почти домашний.
Она прошла по коридору, следуя за звуком голосов, и остановилась в дверях большого фойе. Картина, открывшаяся ей, была настолько далека от ее нынешней реальности, что на секунду она подумала — не ошиблась ли дверью?
Посередине зала стояли два длинных стола, заваленные… жизнью. На одном громоздились коробки с надписями «Аптечка», «Гигиена», «Еда». На другом были разложены детские рисунки — кривые танки, радуги над домиками, солдаты с улыбками. Две женщины сортировали эти рисунки, перекладывая в стопки. Одна, постарше, лет сорока, стройная, с пучком густых каштановых волос, говорила что-то, и младшая, светловолосая, почти девочка с нежным румянцем на щеках, смеялась, прикрывая рот ладонью.
— Здравствуйте, — тихо сказала Надежда.
Женщины обернулись. Взгляды их были не настороженными, а скорее вопрошающими, внимательными.
— Здравствуйте! Заходите, не стойте на пороге, — сказала старшая, Вера, как потом представилась. Ее голос был низким, немного уставшим, но в нем звучала неподдельная теплота. — Чем можем помочь?
Надежда сглотнула ком в горле, полезла в сумку.
— Я… я по объявлению. Хочу помочь деньгами. — Она протянула две пятитысячные купюры, половину гонорара за последний праздник.
Любовь, младшая, перестала улыбаться. Вера не стала сразу брать деньги. Она внимательно посмотрела на Надежду, на ее тщательно скрываемую усталость под слоем тонального крема, на руки, сжимающие сумку так, что костяшки побелели.
— Спасибо, — наконец сказала Вера, принимая деньги. — Это очень важно. Но знаете, деньги — это одно. А вот руки у нас сейчас ценнее. — Она кивнула на угол зала, где стоял странный деревянный каркас, обвитый уже на треть зелеными и коричневыми тряпичными лентами — маскировочная сеть. — Вот эту красавицу плетем всем миром. К нам многие приходят от своих забот отвлечься. Руки заняты — голова свободней. Останьтесь, помогите. Хоть на часок.
Предложение прозвучало так просто, так естественно, будто они были старыми знакомыми. Но для Надежды оно было как удар. «Подвижничество», — подумала она с горькой иронией. Эти женщины, вероятно, не знали, что такое настоящая, всепоглощающая пустота.
— Нет, — вырвалось у нее резко, почти грубо. — Спасибо. У меня… нет сил на ваше… — она запнулась, не зная, как назвать это мирное, светлое занятие среди детских рисунков, — на ваше подвижничество.
Она видела, как в глазах Любы мелькнуло легкое недоумение, а Вера лишь чуть печально кивнула, как будто ожидала такого ответа.
— Как знаете, — мягко сказала Вера. — Но двери наши всегда открыты. Если передумаете, мы вас ждем.
Надежда кивнула, уже поворачиваясь к выходу, чувствуя жгучую потребность сбежать отсюда, их этого оазиса ненормальной нормальности. И в этот момент ее взгляд упал на стену у входа.
Там висел большой стенд, обтянутый темно-синей тканью. На нем рядами были приколоты фотографии. Молодые, серьезные, улыбающиеся, задумчивые лица. Парни. Мужчины. Под каждым фото — табличка с именем и короткой надписью: «Связист», «Механик», «Снайпер», «Сапер». Она машинально скользнула взглядом по рядам, и сердце ее остановилось, а потом рвануло в бешеной скачке.
Третье фото во втором ряду. Артем. Ее Артем! Его свадебное фото, где он в строгом костюме, смотрит чуть в сторону и улыбается. Подпись: «Артем. Ремонтная рота».
Она подошла ближе, не в силах оторвать взгляд. Это было как увидеть призрак. Здесь, в этом месте, его лицо было частью чего-то общего, большего. Он был не только ее сыном. Он был «нашим мальчиком». От этой мысли стало одновременно и горько, и… чуть легче? Нет, не легче. Иначе.
И тут ее взгляд, скользя дальше, наткнулся на соседнее фото. Такой же молодой парень, в камуфляже, с открытым, доверчивым лицом. Но через его фото была перекинута узкая черная лента, завязанная бантом. И надпись была перечеркнута тонкой красной линией. Сергей. Пехотинец.
— Это Серёжа Колесников, — тихо сказал голос рядом. Надежда вздрогнула. Это была Вера. Она подошла неслышно. — Ушел с первой волной. Брат Любы, — она кивнула в сторону зала, где блондинка уже не смеялась, а старательно подписывала конверты, — 23 года, почти мальчишка.
— Что… что с ним? — выдавила Надежда, глядя на черную ленту.
Вера вздохнула. В ее глазах стояла не слеза, а глубокая, знающая печаль.
— Колонну разбомбили. Еще по дороге. Даже не доехали до позиций. Случайность, рок - не знаю, как назвать. Мать его, Тамара Ивановна, до сих пор в себя прийти не может. Говорит: «Хоть бы в бою погиб, а то как будто и не жил…»
Слова Веры упали в тишину зала, как камни в черную, бездонную воду. «Случайность. Рок. Еще по дороге.» Эти фразы закрутились в голове Надежды, сливаясь в один чудовищный образ: автобус, пыльная дорога, свист, огонь… Артем. Ее Артем тоже был «в дороге». Все время в дороге, между ремонтными пунктами, под перекладными.
Весь тот маленький огонек странного успокоения, что мелькнул при виде фото сына на общем стенде, погас, затопленный леденящим ужасом. Отчаяние, которое она принесла с собой, не уменьшилось. Оно удесятерилось, наполнилось новыми, конкретными кошмарами. Она кивнула Вере, ничего не сказав, развернулась и почти выбежала из ДК, на ходу натыкаясь на дверной косяк.
***
Воздух на улице был майским, теплым, пьянящим. А она задыхалась. Села в машину, уткнулась лбом в руль и сидела так, пока сердце не перестало колотиться как бешеное. Потом завела мотор и поехала домой. Мимо ухоженных клумб, мимо щебечущих воробьев. Мимо жизни, которая вдруг казалась злой, издевательской пародией.
Дом встретил ее привычной тишиной. Евгений был уже дома. Она слышала звук телевизора из гостиной — там шли новости, скупые, сухие сводки с картами и цифрами. Она прошла на кухню, поставила чайник, но делать что-либо дальше не было сил. Стояла, глядя на синий зажигающийся индикатор, и в голове стучало: «Случайность. Рок. Еще по дороге».
Она не выдержала. Выключила чайник и пошла в гостиную. Евгений сидел в своем кресле, спиной к ней, уставившись в экран. На столике рядом стояла бутылка пива, уже наполовину пустая.
— Женя, — голос ее прозвучал хрипло, сдавленно. Она подошла ближе. — Я сегодня в Доме культуры была.
Он не обернулся. Только плечо слегка вздрогнуло.
— Ну и?
— Там стенд… с фотографиями. Там Артем. И… — она сглотнула, — и с траурными лентами. Один парень… Колесников. Это же сын твоего знакомого. Его… колонну разбомбили. Еще по дороге.
Она ждала, что он вздрогнет, обернется, спросит. Хоть что-то. Молчание затягивалось. Телевизор бубнил что-то о передвижении техники.
— Женя, я больше не могу так бояться одной… — вырвалось у нее, и голос задрожал, предательски срываясь на крик. — Я с ума сойду от этих мыслей. Я вижу его везде… под каждым обстрелом… в каждой колонне…
Евгений резко повернул голову. Его лицо было каменным, глаза — узкими щелочками, полными не боли, а какой-то дикой, сконцентрированной злобы.
— А ты думаешь, мне легко?! — выкрикнул он, и его голос прозвучал хрипло, надсадно. — Сидишь тут со своими истериками! Перестань! Всё будет хорошо!
Он не кричал на нее. Он кричал на весь мир, на войну, на свою беспомощность. Но его слова ударили точно в самое сердце. «Истерики». В этом слове была вся пропасть между ними. Ее всепоглощающий страх для него был всего лишь «истерикой», которую надо прекратить.
Он встал, с таким грохотом отодвинув кресло, что оно чуть не упало, прошел мимо нее, не глядя, схватил куртку и хлопнул входной дверью. Через секунду донесся звук захлопывающейся двери гаража.
***
Гараж Евгения стоял в двадцати шагах от дома, низкое кирпичное здание под ржавой крышей, которое давно стало неотъемлемой частью их быта и главным источником дохода. Это был не хобби-уголок, а настоящий семейный цех, где пахло машинным маслом, металлом и честным трудом. Здесь Евгений починил за свою жизнь половину сельского автопарка — от допотопных «Жигулей» до нового китайского кроссовера местного бизнесмена. Работал Евгений один, если не считать помощи вечного друга Николая, такого же молчаливого механика-виртуоза. Их диалог ограничивался краткими: «Подай вороток» и «Держи».
Этот гараж был мужским царством, и проклятием семьи. Артем прикипел к нему с детства. Пока другие мальчишки гоняли мяч, он, семилетний, с серьезным лицом подавал отцу ключи и с восторгом наблюдал, как оживает после капремонта двигатель. «Пап, я тоже так буду», — заявил он как-то, и Евгений, не поднимая головы из-под капота, согласно хмыкнул. В этом хмыке была вся отцовская гордость. Сын не просто продолжал дело — он его уважал. Он видел в ремесле отца не грязную работу, а магию воскрешения.
После школы Артем и слышать не хотел об институте. «Я в армию, а потом — к отцу в гараж. Там и вдвоем дел невпроворот». Надежда металась, уговаривала, плакала: «Женя, скажи ему! Ты же понимаешь, мир меняется, одного ремесла мало!». А Евгений отводил взгляд и бубнил: «Человек должен дело любить. Сын своё выбрал. Он мужик». В его простой, черно-белой логике всё было ясно: честная профессия, семейное дело, сын рядом. Он не видел в этом тупика, а видел преемственность и надежность.
Именно эту его молчаливую поддержку Надежда не могла простить ему до сих пор. В ее ночных кошмарах цепочка была железной и неумолимой: любовь к гаражу - уход Артема в армию - мобилизация. Если бы он тогда, два года назад, встал на ее сторону, настоял, отправил сына учиться в город… Может, все было бы иначе. Может, Артем сейчас был бы не в окопе, а в теплой аудитории.
Но Евгений поддержал тогда сына в его глупости. И теперь его царство пустовало. Он уходил туда не для работы, а чтобы спрятаться — от её немого укора, от новостей по телевизору, от собственного бессилия. Он чинил чужие машины с такой яростью, будто от точности каждого движения зависела судьба сына. А Надежда, глядя в окно на светящееся окно гаража, чувствовала к этому месту двойное чувство: благодарность за то, что оно кормит их, и жгучую, невысказанную обиду. Обиду за то, что это мужское, упрямое, пахнущее бензином царство в итоге затянуло её мальчика в свою орбиту и… отпустило его прямо на войну.
Надежда осталась стоять посреди комнаты. Чувство было таким острым, таким унизительным, что слез не было. Была ярость. Бессильная, бешеная ярость. На Женю. На себя. На эту проклятую жизнь, где нельзя даже поделиться своим адом с самым близким человеком.
Из гаража донёсся резкий, оглушительный грохот. Потом еще один. Металлический, тяжелый. Звон падающего железа. Она вздрогнула, мысленно увидев картинку: кулак её мужа, опускающийся на крыло старой «копейки», которую он нежно ремонтировал еще утром. Полки, с которых градом сыплются гаечные ключи, треск падающего верстака. Муж не умел плакать. Он крушил. Выплескивал в немое железо ту боль, которую только что назвал её «истерикой». Свою мужскую, немую, разрушительную ярость.
И эта мысль пронзила её, как нож: их ярость, даже такая разная, даже направленная в разные стороны, оказалась одинаково бесполезной. Она кричала в пустоту. Он крушил свое царство. И от этого никому не становилось легче. Ни им. Ни Артему там, в промерзлой земле.
«Всё. Хватит, — прошептала она в мертвую тишину дома. — Всё. Так больше нельзя. Лучше уж одной. Лучше тишина, чем эта война на два фронта — с внешним миром и с собственным мужем».
Мысль о разводе, до этого лишь мелькавшая пугающей тенью, вдруг встала перед ней с пугающей четкостью. Развестись. Уйти. Перестать видеть это каменное лицо, эту спину-стену. Стать свободной от этого ледяного молчания.
Но следом, как удар обухом, накатила другая. Артем. Что она скажет ему в их следующий, двухминутный разговор? «Сынок, все в порядке, мы с отцом… развелись»? Как загорится в его глазах на том конце провода — не страх за себя, а боль за них, за рушащийся тыл? Новое напряжение, новый груз на его спину. Это было невозможно. Она не имела права. Пока он там — они обязаны быть крепостью. Даже если эта крепость построена изо льда и лжи.
Бессилие сжало горло. Ярость, не нашедшая выхода в словах, в диалоге, в чьем-то понимании, забродила внутри, требуя выхода.
Она прошла на кухню. Взгляд упал на полку. Там стояла хрустальная ваза — безвкусная, вычурная, подарок от какой-то пары, чью свадьбу она вела сто лет назад, в другой жизни. Символ той фальшивой, чужой радости.
Не думая, почти не чувствуя своих движений, она схватила вазу. Прохладный хрусталь тяжело лег в ладонь. Она подняла его, глядя на свое искаженное отражение в гранях, и со всей силы, с криком, который так и не вырвался нарушу, швырнула ее в пустую металлическую мойку.
Звон был оглушительным. Ярким, хрустальным, бесконечно долгим. Тысячи осколков, сверкая на свету, разлетелись по раковине, по полу, запрыгали, звеня, подобно ледяному дождю. Это был звук ее терпения, ее надежды на понимание, ее веры в то, что они могут быть вместе в этом кошмаре.
Надежда смотрела на осколки, тяжело дыша. В груди бушевало, но уже не так яростно. Появилась странная, пустая ясность. Ваза разбита. Все кончено. Так и с ней. Больше не будет прежней Надежды, ведущей праздников. Не будет и прежней Надежды, ждущей утешения от мужа.
Она опустилась на стул, осторожно, чтобы не наступить на осколки. Из гаража не доносилось ни звука. Он сидел там в темноте, один, как и она здесь. Два одиноких острова в море страха.
Просидев так, может, час, может, больше, она вдруг подняла голову. Вспомнила взгляд Веры. Не сочувствующий, не осуждающий. Просто понимающий. «Руки заняты — голова свободней». Вспомнила стенд. Фото Артема среди других. Он был не один. И она… она не должна быть одна.
Утром, не сказав ни слова Евгению, который пришел с рассветом и молча улегся на диван в гостиной, она села в машину и поехала в райцентр. В отделение Сбербанка. Она сняла все. Все накопленные чаевые, все, что откладывала «на черный день». Черный день наступил. Деньги были уже не важны. Важны были руки. Дело. Любое дело, которое остановит этот бесконечный, съедающий изнутри ужас.
Она вышла из банка, сжимая в сумке пачку купюр. Солнце светило по-прежнему ярко. Но теперь она ехала не домой. Она ехала обратно. В Дом культуры. К ухоженным клумбам, к запаху воска и печенья, к стенду с лицом сына. Туда, где, возможно, не было спасения, но было занятие для рук. И, может быть, на миг — свобода для головы от одной-единственной, невыносимой мысли: «А вдруг?»
Продолжение здесь
Друзья, это вторая глава моей книги "Надо жить". Все опубликованные главы смотрите здесь
Как прочитать и купить мои книги смотрите здесь