5.
В избе было жарко натоплено, но даже это живое тепло никак не могло унять тот холод, что морозил душу Григория. Он грузно опустился на скамью в сенцах, и Наталья, уже отошедшая от испытанного ею ужаса, кинулась было к мужу снять по обычаю сапоги, но тот лишь хмуро махнул головой.
‒ Не трожь! Я сам! Плесни-ка мне лучше.
Наталья угодливо попятилась назад, пытливо разглядывая мрачное лицо мужа, но не решаясь что-либо спросить. Запнулась на пороге, неуклюже взмахнув руками, удержалась на ногах. Юркнула назад в кухню, загремела посудой, торопясь угодить. Григорий не торопился войти следом. Разулся, задвинул сапоги в угол и замер, сидя на скамье, сгорбившись и рассматривая сор на полу. Ноздри всё ещё тревожил тяжёлый запах крови, голову распирали жуткие образы. «Не судьба тебе, Рыжуха, быть колхозной-то, ‒ подумал Григорий и невесело усмехнулся. ‒ Задала ты мне задачку: ответ держать, куда я тебя дел». Он медленно понялся с лавки и прошёл в избу.
Его появление было встречено настороженно-вопросительными взглядами домашних. Наталья уже успела подсуетиться, поставила на стол чугунок с картошкой и бутыль самогона. Стараясь ни на кого не глядеть, Григорий выпил и зажевал картофельным кругляшом. На душе потеплело, в голове чуть прояснилось. Кровавые образы отодвинулись и поблекли. Он поднял голову, обвёл домочадцев посветлевшим взглядом, осведомился:
‒ Как Анюта, не просыпалась ещё?
‒ Тятя?.. ‒ ответом на его вопрос послышался слабый голосок из-за занавески.
Григорий поднялся из-за стола, доковылял до кровати младшей дочери и, отодвинув занавес, заглянул. Анюта, бледная и измождённая, почти потерялась в жёстком сенном тюфяке.
‒ Выспалась, стрекоза? – Григорий скупо улыбнулся.
Девочка кивнула, попыталась приподняться на постели, но отец её остановил:
‒ Не вставай, лежи. Сил набирайся.
Покосился на медвежью лапу, повешенную в изголовье. Ну, Акулина, водь некрещёная, дай Бог, чтобы помогло твоё чудское колдовство! Лишь бы не напрасно оно всё было!
Он припомнил, как неделю назад принёс едва живую дочку от нойты домой, уложил на тюфяк, стараясь не касаться странных значков, что покрывали её тело бурым узором. («Не трогай до зари, ‒ напутствовала его Акулина. ‒ Как светать будет – истопишь баню и смоешь».) Как принёс с собой в белой тряпице маленьких лепёшечек, почти чёрных, источающих пряный горьковатый запах, которые нужно было ежедневно давать больной. Как сам лично подвесил в изголовье медвежью лапу: пусть оберегает Анюту от хвори и напасти.
Григорий вытащил из-под тюфяка заветную тряпицу со снадобьем.
‒ На-ка вот, съешь, ‒ он вложил лепёшку девочке в рот. ‒ Поправляйся, дочка!
Анюта протяжно вздохнула, будто простое действие отобрало у неё много сил. Отец осторожно погладил её по взлохмаченным волосам, ощутил испарину на лбу.
‒ Доброго всем здоровьица! – донёсся из сенцов скрипучий голос.
‒ Принесла-таки нелёгкая, ‒ буркнул под нос Григорий, выходя из-за занавески, чтобы встретить нежеланного гостя.
В избу бочком, как лупленый пёс, зашёл рыжий невысокий человечек, присел на край табурета, стоящего у стены недалеко от входа. Огляделся и снял с головы шапку, обнажив проплешины в жёсткой рыжей растительности. Вся его поза и вороватые движения как будто говорили, что он в любой момент даст стрекача. Григорий еле сдержался, чтобы не гикнуть на него хорошенько, как на трусливую шавку.
‒ Чего тебе, Михайло? ‒ спросил только сдержанно.
‒ Да вот, пришёл по твою Рыжуху, ‒ проблеял гость, сминая шапку руками. ‒ Оформлять надо-ть.
‒ Не сегодня, ‒ отрезал Григорий.
‒ Да ты бы, Гриш, мне только сарай открыл, а дальше-то уж я сам бы, ‒ с ехидцей отозвался рыжий.
Григорий стиснул кулаки. Вот ведь чума болотная! Видел же наверняка, что хлев открыт, и что коровы в нём нет, тоже, поди, уже вынюхал, а вот сидит же, ехидцы подпускает! Хозяином себя мнит с тех пор, как в колхозные счетоводы подался.
‒ Ступал бы ты, Михайло, видишь, не до тебя сейчас, ‒ глухо произнёс Григорий, борясь с желанием вытолкать незваного гостя взашей.
‒ Ты, Гришка, воду бы не мутил, ‒ заблеял рыжий, не собираясь вставать с места. ‒ Сказывай лучше, куды корову-то подевал!
‒ Ой, Мишка… Беда у нас случилась, просто беда… ‒ запричитала было Наталья, но под строгим взглядом мужа тут же осеклась и умолкла, прижав ко рту край платка.
‒ Сказано тебе, уходи! ‒ Григорий шагнул вперёд, намереваясь проводить гостя до порога, но Михайло его опередил, резво вскакивая с табурета и шмыгнув в сенцы.
‒ Зря ты так, Гришка, со мной-то! ‒ тявкнул он оттуда. ‒ Ой, зря! Кабы не пожалел. Я ведь и доложу, куда следоват, и бумагу, какую надо-ть, напишу.
И чтобы оставить последнее слово за собой, Михайло выскочил на двор, громко хлопнув дверью.
6.
Медвежонок выкатился неуклюжим меховым комочком на лесную поляну из чащобы. Григорий нетерпеливо вскинул ружьё, но Иваныч предостерёг:
‒ Погоди! Медвежата одни не ходят. Наверняка, медведица где-то рядом. Подраним сначала мальца – так она враз озвереет. Тяжелее убить будет. Медведь – зверь сильный, благородный. К нему с уважением надо!
‒ Да уж какое тут уважение, ‒ пробормотал себе под нос Григорий.
«Твоя дочь мала, и кровь ей нужна молодая, ‒ напутствовала его накануне нойта. ‒ Значит, надо кровь медвежонка добыть. Молодое к молодому. Поклонись лесу-медведю и скажи: «Медведь-отец, медведица-мать, дайте мне сына для моей дочери». Тогда медвежья душа будет твою дочь охранять от напастей. Да краюху хлеба оставь, и пива или мёда. На худой конец, другого чего хмельного. Медведь-лес любит выпить для веселья». Григорий слушал её причудливые разговоры и сам себе не верил. Неужели купился на бабьи штуки? Раз уж врач в районе помочь не смог, разве водская ведьма сможет со всеми её хитростями?! И тут же себя одёргивал: нойта – его с дочкой последняя надежда. А вожанка всё ходила вокруг него кругами, бормотала что-то по-своему, окуривала горьковатым дымом каких-то трав…
Медвежонок резвился на полянке, кувыркался на солнышке, довольный раздольной медвежьей жизнью и не подозревал об уготовленной ему участи. И вдруг, точно учуяв что-то неладное, торопливо покосолапил в сторону чащобы.
‒ Уйдёт же! ‒ воскликнул Григорий, снова вскидывая ружьё, напрочь позабыв обо всех ведьминых наказах, но выстрел грянул с другой стороны.
‒ Ты что, дурень, етишкина мать! ‒ вскрикнул Иваныч и отвесил стоящему рядом Савке смачный подзатыльник.
Тот опустил дымящееся ружьё и поправил сползший с головы картуз. Буркнул виновато:
‒ Так ушёл бы и – поминай как звали.
Раненый медвежонок, застигнутый выстрелом на краю полянки, ревел, зовя мать на помощь, и та не замедлила откликнуться на отчаянный зов своего дитя. Треща ветками, вывалилась из густых зарослей на поляну и замерла, жадно внюхиваясь. Взгляд её тёмных с поволокой глаз остановился точно на скрытых кустами охотниках. Перехватив его, Григорий невольно поёжился, чувствуя волну звериной ярости. Медведица взревела и шагнула вперёд.
‒ Ах, ты ж, зараза! ‒ прошипел Иваныч, поднимая свою двустволку. ‒ Ну, держись теперь!
Медведица шла прямо на них, медленно, вразвалочку, уверенной походкой сильного зверя, царя северных лесов, равных которому нет. Савка, не выдержав этого уверенного наступления, попятился назад, торопливо заряжая ружьё.
Зверь неожиданно остановился, точно почувствовал нацеленную на него опасность, таящуюся в тёмных дулах. Повел головой из стороны в сторону и, поднявшись на задние лапы, издал громкий сердитый рёв. Грянул выстрел, пуля вырвала клок шерсти с медвежьего бока. Иваныч от неожиданности пригнулся, а потом раздражённо оглянулся на Савку.
‒Цыц ты, чертёнок! Пострелял и будет. Теперь Иваныча черёд.
Медведица, получив рану в боку, покачнулась, замерла на месте будто бы в изумлении, а потом медленно опустилась на четыре лапы. И в этот момент выстрелил Иваныч, целясь бурой в голову. Округлое медвежье ухо превратилось в ошмётки, кровь брызнула в разные стороны, орошая траву. Медведица тряхнула головой, заревела от боли, потеряв ухо, попятилась, утратив решительность. На полянку вдруг выкатился ещё медвежонок, замер в нерешительности, глядя на мать. Она развернулась спиной к обидевшим её людям и двинулась обратно к чащобе. В этот момент её догнал ещё один выстрел, теперь уже Григория. Пуля жалом впилась зверю в бедро, медведица отозвалась яростным криком, полным боли и возмущения, походя цапнула лапой стоящего на краю второго медвежонка, и тот кувырком улетел в заросли. Следом, треща ветками и сминая кроны, вломилась и его мать.
‒ Растуды тебя в калитку! ‒ Иваныч аж сплюнул с досады на землю. ‒ Охотнички, мать вашу ети! Да лучше бы я один пошёл! Кто вас палить-то просил? Я б её выстрелом в голову повалил! А теперь она ушла! Догони вот её поди! Раненая ушла! Хреново это!
Григорий его стенаний по поводу неудачной охоты не слушал. Закинул ружьё за спину и шагнул было вперёд, на поляну, но Иваныч поймал его за рукав.
‒ Стой! Куды суёшься-то сразу? А ну, как не ушла она? Выйдешь – а она тебе башку-то враз откусит!
‒ Ну, выскочит – так не промахнись в этот раз, ‒ ответил Григорий, освобождая рукав. ‒ Хвастал же, что медведю в глаз бьёшь, а сам…
Он махнул рукой и шагнул на поляну. Остальные последовали за ним.
Медвежонок неподвижно лежал в траве, лишь бурый лохматый бок изредка вздымался, когда он делал вдох. Его глаза-пуговички смотрели в пустоту.
‒ Живой ещё, ‒ заметил Савка.
‒ Ага, ‒ поддакнул Иваныч. ‒ Ну, что, вяжем его и потащили, покуда не издох.
Григорий молча достал из кармана моток верёвки.
7.
Иваныч разбудил его рано утром, едва сентябрьское стылое солнце разогнало ночную хмарь. Всклокоченный после сна, с глазами-плошками на бледном лице. Знаками показал в окошко, мол, выйди, разговор срочный есть. Григорий выбрался из постели, накинул поверх исподнего телогрейку, вдел босые ноги в сапоги и вышел на крыльцо. Иваныч уже ждал его, нервно смолил самокрутку и сплёвывал.
‒ Ты чего, Иваныч? ‒ спросил Григорий.
‒ Беда, Гришка, ‒ громким шёпотом оповестил его староста. ‒ Вчера корову твою задрали, сегодня до кобеля моего сивого добрались. Так-то вот!
‒ До Бурана?! ‒ не поверил Григорий.
‒ Да, до него, родимого. Из будки выволокли, цепь порвали. Голову начисто оторвали и все кишки выпустили. На огороде, будто мне в назидание, кинули, мол, смотри, Иваныч, кабы ты следующим не стал. Такие дела-то, Гришка!
Григорий взъерошил короткий ёжик рано поседевших волос, присел на завалинку в глубокой задумчивости. Иваныч притулился рядом, попыхивая дымом и отгоняя его рукой.
‒ Что делать думаешь? ‒ спросил Григорий чуть погодя.
‒ К Акульке завтра пойду. Давеча ещё собирался сходить, да не смог. Может, она чего подскажет.
‒ А сам-то чего думаешь? Кто такое сотворить мог?
‒ На медведя бы думал, да тот не может следов не оставить. А другому зверю такое не по силам. Плохо, что та медведица раненой ушла. Говорил я тогда… Вот беду и накликали!
8.
В избе нойты было душно накурено какими-то травами, и этот запах резко ударил в нос, едва мужчины переступили порог, волоча связанного, чуть живого медвежонка. Анюта лежала на лавке у окна, измождённая, едва живая, не лучше медвежонка. При виде дочери у Григория болезненно сжалось сердце.
Акулина подскочила к ним, склонилась над добычей и что-то залопотала по-водски, потом подняла на Григория голубые пронзительные глаза.
‒ Всё сделал, как я сказала? ‒ спросила его, пытливо заглядывая в лицо.
‒ Да.
‒ Относ хороший сделал?
‒ Хороший. И хлеб, и яйцо, и браги тоже, ‒ ответил мужчина, припоминая большой свёрток, оставленный у лесной опушки, на пне.
‒ А слова не забыл сказать? ‒ продолжала пытать его нойта.
Григорий замялся. Очень сумбурной получилась их охота на медведя. Нет, слова-то он не забыл сказать, но вот только произносить их пришлось не в самом начале, а когда уже связывали раненого медвежонка. Получилось вроде как не по-людски. Словно девку сначала на сеновале заловить, а потом сватов к ней слать. Ну, да как уж вышло, обратно не переделаешь.
‒ Сказал, не забыл, ‒ ответил он, не вдаваясь в излишние подробности.
‒ Ну, ступайте тогда! Завтра за девчонкой приходите, ‒ сказала Акулина.
На улице накрапывал дождь, но никто из мужчин не двинулся с места. Григорий хмурился, Савка переминался с ноги на ногу и мял в руках потрёпанный картуз, Иваныч смолил самокрутку, пуская клубы едкого дыма в промозглую водяную взвесь, липнущую к лицу и одежде. За околицей стоял лес, такой же молчаливый, как эта тройка, уже начавший переодеваться в осеннее золото.
‒ Вот так оглянуться не успеешь, а уже и Воздвиженье, ‒ обронил староста, подытоживая какие-то свои размышления.
Лес, будто в ответ на его слова, ожил, зашептал что-то беспокойное, качая кронами деревьев и роняя пожелтевшую листву. Налетевший порыв ветра подхватил её, яростно кружа и понёс к околице, но вдруг, достигнув покосившегося плетня, утратил боевой дух и сник, уронив свою ношу на землю.
‒ Что ж, идти надо, ‒ сказал Иваныч, особо ни к кому не обращаясь. ‒ Сказала же, завтра приходить. Ты, Гриша, корову-то свою когда в колхоз отдавать думаешь?
Продолжение следует...
Для желающих угостить котишек вкусняшкой :
Юмани 410011638637094