Во время осенней поездки в Белград мне бросилось в глаза, что почти в каждом книжном магазине сербской столицы на витрине лежала одна и та же новинка — роман «Последних русских видели в Белграде» (2024), причём сразу в двух версиях — на сербском и русском.
Быстрый поиск подсказал, что автор — наша соотечественница Елена Зелинская, переехавшая на Балканы в середине 2010-х, а ее роман построен на двух параллельных историях о русских белградцах разных волн — белоэмигрантской и нынешней, релокантской.
Интересуясь эмигрантской литературой и стараясь не пропускать ни одного современного русскоязычного романа на эту тему, я, разумеется, не смог пройти мимо. На днях я книгу проглотил — и теперь хочу поделиться впечатлениями.
Вердикт, увы, сдержанный: не шедевр. Скорее очередной проходной релокантский роман — написанный человеком, безусловно, не лишённым таланта, но, к сожалению, обделённым интеллектуальной честностью. Впрочем, обо всём по порядку.
Для начала — об авторе.
Елена Зелинская родилась в Питере в 1954 году в семье советского морского офицера. Выпускница ЛГУ (ныне СпбГу). Как и полагается советской мажорке, в молодости она диссидентствовала, публиковалась в самиздате и в 1980-е годы состояла в Клубе-81 — объединении прогрессивной ленинградской интеллигенции, бережно курируемом местным КГБ. Именно из этой среды вырос «питерский русский рок» c Гребенщиковыми да Цоями, а также сформировался канон позднесоветского либерального интеллигентского круга — с Ерофеевым, Сорокиным, Приговым и прочими “людьми с хорошими лицами”.
После 1991 года Зелинская вполне органично встроилась в новую реальность. Она занялась медиа-бизнесом, основала собственную компанию, выпускавшую два журнала и шесть газет, в 2001 году была избрана вице-президентом Общероссийской общественной организации работников СМИ «МедиаСоюз», а в 2006-м вошла в Общественную палату РФ. На стыке нулевых и десятых у неё была авторская программа на радио «Голос России», она вела передачи на телеканалах «Спас» и «Санкт-Петербург». Её колонки публиковались в «Фоме», «Русском репортёре», «Итогах», «Аргументах и фактах», «Московском комсомольце», на сайтах «Взгляд» и «Православие и мир»; художественные тексты выходили в «Знамени» и «Звезде», книги — в издательствах «Вече» и «Даръ».
Как нетрудно заметить, Россия Елену Зелинскую не просто не обидела — напротив, дала ей всё: статус, ораторские трибуны, институциональное признание. Более того, глядя на этот послужной список, логично было бы ожидать от автора как минимум умеренно патриотических взглядов, если не охранительских. Однако всё это не помешало Евгении Константиновне выпустить новый роман, щедро снабдив его грубыми оценками и устойчивыми стереотипами в адрес своей бывшей родины — как применительно к событиям нашего непростого времени, так и к драмам почти что вековой давности.
В центре книги — судьбы нескольких молодых белоэмигрантов-музыкантов, нашедших приют в Белграде. Главный из них — пианист Алексей Бутаков, реальное историческое лицо, чьи дневники легли в основу романа. Он родился в 1907 году в Питере в известном военно-морском роду Российской Империи, и прибыл в Сербию из Крыма после окончания Гражданской войны.
Основное повествование разворачивается между 1920-ми и 1950-ми годами, однако Зелинская регулярно делает сюжетные вставки из 2022–2023 годов, рассказывая о новом пришествии русских, подчеркивая некоторые забавные исторические параллели.
Скажу честно: читать о судьбе Бутакова и шире — русских Югославии межвоенной эпохи мне было по-настоящему интересно. Литературы о русской диаспоры той страны мне попадалось немного, а здесь — художественный текст на 500 страниц, опирающийся на реальные источники, написанный человеком, который Сербию любит и хорошо знает, да ещё и современным, живым языком. Увы, как это часто бывает, дьявол оказался в деталях.
Сравнивать белоэмигрантов и современных релокантов, при всех оговорках и нюансах, я всё-таки считаю уместным. И те и другие происходили из столиц и крупных городов Российской империи; и те и другие принадлежали к незаурядным людям из верхних слоёв среднего класса; и тех и других, в известном смысле, можно назвать идеалистами. Обе группы покидали страну почти единой волной — в ответ на конкретное политическое событие. Общего между ними, на мой взгляд, куда больше, чем, скажем, с разрозненными экономическими эмигрантами или экспатами предыдущих двадцати лет.
Сравнение прихода к власти большевиков и смены элит в России после 24.02.22 напрашивается само собой — особенно если смотреть на ситуацию глазами самих белых и релокантов. Это, разумеется, не означает, что такая точка зрения автоматически верна.
Пожалуй, сильнее всего подобные параллели раздражают тех, кто знает, что белые в своей массе выступали под лозунгом «Единой России», тогда как некоторые наиболее рьяные релоканты успели отметиться призывами к «деколонизации России», упрекая Кремль прежде всего в попытках русской реконкисты. При этом нередко забывается, что значительная часть белых со временем — а некоторые уже в годы Гражданской войны — де-факто участвовали в деколонизации России, сражаясь на стороне УНР, Польши, Эстонии, Латвии, а позже и нацистской Германии. Тот же «Русский добровольческий корпус»* в составе ВСУ под руководством Дениса WhiteRex Никитина*, если быть объективными, в равной степени имеет право на наследие белых, как и Игорь Стрелков со своими сторонниками в рядах ВС РФ.
Однако даже с учётом всей этой объективности я считаю, что релоканты попросту не заслуживают того пафоса уровня белоэмигрантов. По крайне мере пока. У них не отнимали имущество, их родственников не уничтожали семьями в усадьбах, не выгоняли силой из домов. Более того, значительная часть релокантской элиты — это потомки тех самых антирусских революционеров столетней давности. Спекуляция на памяти убитых и ограбленных — от лица людей, чьи предки этих самых людей и уничтожали, отнимали их собственность и заселялись в их квартиры, — выглядит достаточно возмутительно.
Поскольку роман Зелинской охватывает почти три десятилетия, она не удержалась от ещё одной показательной параллели. Елена Константиновна предлагает два зеркальных эпизода: в одном гордая сербская журналистка во время немецкой оккупации отказывается работать в поднемецкой газете; в другом — современная русская интеллигентка отказывается участвовать в совместном русско-сербском кинопроекте и уговаривает своего сербского знакомого сделать то же самое.
Аргументация в обоих случаях идентична: даже если работа формально «непыльная» и напрямую не связана с войной, служить преступному «оккупационному режиму» нельзя; нельзя и воспроизводить его пропагандистские клише — вроде разговоров о «бедных детях Донбасса». Всё это Зелинская излагает без тени сомнения — и уже в следующей главе с пафосом пишет о «трагических событиях в Буче», оплакивает детей Харькова и Мариуполя, тем самым воспроизводя ровно те же самые пропагандистские клише, только другой стороны. Будь Елена Константиновна настоящим мастером, она попыталась бы показать, что у всех есть своя правда и своя боль — у детей и взрослых, у Донбасса и Белгорода, у Харькова и Киева. Однак, маємо шо маємо: не роман, а партийная книга.
Впрочем, я могу по-человечески понять и Зелинскую. Первый поток беженцев на Балканы в виду российско-украинской войны состоял из украинцев, а не русских, и Елена Константиновна будучи человеком активным стала им помогать. Осуждать ее за помощь детям и взрослым пострадавшим от войны — грешно. Почему она им сочувствуют ясно. Другое дело, опять таки, почему она отказывала в этом сочувствии жителям Донбасса и жертвам 2 мая 2014 года в Одессе решительно непонятно, если она конечно без обиняков скажет — “Ребята, я — украинка, москаляку на гиляку”. Базару ноль, националистический mindset я понимаю. Однако, простите, Елена Константиновна, а как же колонки и видеосюжеты в издании Взгляд и на телеканале Звезда? Или просто деньги не пахнут?
Теперь — о плюсах.
Зелинская не только журналист, но и опытный писатель, работавшая и в историческом, и в художественном жанре. Сербии и Балканам она посвятила уже несколько книг, и чувствуется, что материал ей знаком и близок. Пишет Елена Константиновна легко: текст течёт, страницы переворачиваются сами собой. Если захочет, Зелинская умеет рассказывать истории с неожиданной развязкой — как, например, эпизод из книги о русском эмигранте, освоившем древний китайский способ выращивания жемчуга в глухой македонской деревне и внезапно погибшем при загадочных обстоятельствах.
Взяв за основу дневники реально существовавшего человека, Зелинская во многом избавила себя от необходимости выстраивать сложный сюжет. Каркас романа — это жизнь Бутакова на фоне ключевых вех эпохи: приезд русских эмигрантов в начале 1920-х, несколько эпизодов из межвоенного времени — того самого, когда русская эмиграция в Европе (во Франции, Германии и, конечно, в Сербии) переживала свой расцвет, затем Вторая мировая война и послевоенное похмелье.
У меня, как у профана, бывавшего в Белграде и имеющего там близких знакомых, сложилось ощущение, что автор хорошо владеет предметом. Пожалуй, это одна из первых художественных книг о русской эмиграции в межвоенной Югославии, которую я прочел — и если меня спросят, что почитать на эту тему, я без колебаний её порекомендую. На безрыбье и рак рыба.
Важно и то, что, осознавая контекст времени, Зелинская не свела параллели исключительно к политике. Она довольно точно показывает: как и нынешние релоканты, белоэмигранты нередко заигрывались в чувство культурного превосходства над сербами — позволяли себе снисходительный тон и «класть ноги на стол». Со временем это начинало раздражать принимающую сторону. Сегодня сербы жалуются на то, что русские не хотят с ними дружить, кучкуются отдельно, в своих заведениях не разрешают курить, и за глаза называют их гопниками и простаками. Сербов столетней давности раздражало, что русские заняли значительную часть профессиональных ниш и фактически монополизировали культурную сферу, пуская туда в основном «своих». Югославский контекст их при этом волновал мало: ориентиром оставались русская и западноевропейская традиции. Кстати, не напоминает ли это типичную критику одного рассеянного народа? 🙂
Современные релоканты любят подчеркивать, насколько выше был уровень сервиса, услуг и повседневной жизни в Москве, сетовать на плохой английский у сербов (сто лет назад наблюдалась аналогичная ситуация с французским). Но это заведомо неравный бой, когда мы пытаемся сравнивать столичный российский средний класс и широкое сербское общество. Признаюсь, мне и самому бывает неловко слышать, как современные релоканты описывают сербов как ленивых, медлительных, равнодушных к порядку людей, которым все нипочем, главное чтобы можно было курить и ходить в кафе по десять раз за день. Эти речи слишком напоминают разговоры ублюдочных западных экспатов в Москве пятнадцатилетней давности — и страшно представить, как подобное звучало в 1990-е в действительно нищем постсоветском пространстве. Думаю, дело здесь всё-таки не только в сербах.
Зелинская аккуратно подсвечивает ещё одну важную параллель: дети белоэмигрантов относились к Новой, то есть советской, России гораздо спокойнее и даже с интересом — в отличие от своих родителей. Не раз и не два я слышал, что и сегодняшние дети радикально настроенных релокантов нередко занимают прямо противоположную позицию назло родителям.
Наконец, Зелинская упоминает и о так называемой провоенной русской эмиграции в Сербии — вскользь, но показательно. У них, пишет она, были свои митинги после 24.02.22; в основном это люди, приехавшие ещё до войны; и они практически не помогают новым приезжим — взаимовыручка остаётся делом самих релокантов. Зелинская фиксирует и раздражение последних от разговоров с сербами, которые повторяют российские тезисы об СВО, вроде того, что сожалеют о том, что «два православных народа столкнули лбами всякие англосаксы». Релокантов можно понять: что ни говори о bigger picture этого конфликта, первый шаг всё-таки сделала вполне конкретная сторона — и именно это решение вынудило их покинуть свои насиженные места.
Зелинская не боится показать, с какой яростью белые ненавидели и боялись Советский Союз, и что даже у советских граждан находились собственные причины предпочесть сотрудничество с немцами. Однако делает она это в привычной либеральной манере: обобщённая критика, в которой Россия и СССР сливаются в неразличимое целое, просто вкладывается в уста персонажей. Почти полностью выпадает из фокуса и столь важный сюжет, как Русский охранный корпус — боевое формирование русских эмигрантов в Югославии, воевавшее на стороне немцев прежде всего против коммунистов, но при этом участвовавшее и в защите сербского населения от усташей и албанских отрядов. В этом контексте называть его участников «предателями сербского народа» не вполне корректно: четники сражались против тех же сил и сами находились в сложных, противоречивых отношениях с немцами.
Алексей Бутаков — в некотором смысле пафосный юродивый — выбирает войну на заведомо проигрышной стороне Югославии, тогда как, судя по всему, большинство русских эмигрантов пошли именно в Корпус. Без разговора об этом феномене и без анализа того, что сербы во многом возлагали ответственность за поражение 1941 года на русских, а во время и после оккупации по всей стране прокатилась волна убийств русских, остаётся не до конца понятным, почему после 1945 года расправа над «своими» русскими приняла столь жестокий характер. Зелинская об этом пишет, но ответственность возлагает прежде всего на бегство от Красной армии, а не на самих сербов — что является полуправдой. Более того, говоря о Красной армии, Елена Константиновна делает особый акцент на её мародёрстве, насилии, изнасилованиях, а советский русский язык она едва ли не прямо объявляет «недоязыком». Для Зелинской это, безусловно, закрывает нужные идеологические чекбоксы, однако это ни в какие ворота не лезет, особенно с учетом ее профессионального и семейного бэкграунда. Или может быть Елена Константиновна считает, что подобным мазохизмом на публику она выдавливает из себя раба?!
В итоге, сам Бутаков остался в Сербии и умер в послевоенном Белграде в 1956 году: ветеран югославской армии, женатый на сербке. Однако он, скорее, исключение из общего правила — такие исключения и остались в Титовской Югославии.
Зелинская явно любит Сербию, но не скрывает: в массе своей русские в итоге закончили там трагически. В каком-то смысле это звучит как предупреждение нынешним релокантам — сербское гостеприимство может однажды закончиться внезапно и болезненно. После Второй мировой войны от сотен тысяч русских эмигрантов в стране остались лишь считанные тысячи.
Клемент Таралевич,
Лондон. 21 Января 2026
Тг-канал: Чужбина
Литературный блог на Wordpress
Кстати, а почему бы вам приобрести книгу «Мой берлинский ребенок», перевод которой выполнил я? Подробнее о книге вы можете прочесть в этом материале VATNIKSTAN.