День кончился вместе с последним лучом осеннего солнца, уползающим за серые крыши панелек. Максим шагал по знакомому двору, и каждая мышца в его теле ныла приятной, тяжелой усталостью. Пахло бетонной пылью, потом и холодком приближающегося вечера. В руке болтался пустой термос, в голове — такие же пустые, изматывающие мысли.
«Кредит за тачку до конца года не закрыть. Мать пенсию всю на коммуналку и таблетки отдает. Квартира... да о какой квартире речь? Ты здесь, в детской, до пенсии прозябать будешь. Двадцать шесть лет, а жизнь — как заезженная пластинка: стройка, дом, диван, стройка».
Он пнул брошенную пивную банку. Она звякнула, покатилась к мусорным контейнерам, стоящим в темном провале между гаражами. Воздух здесь всегда был гуще, сдобренный запахом гниющих отходов и фекалий животных. Максим уже почти прошел это место, собираясь свернуть к своему подъезду, когда услышал звук.
Не сразу. Сначала показалось, что шуршит полиэтилен на ветру. Потом — отчетливо: слабый, тонкий, надрывный писк. Как у птенца, выпавшего из гнезда. Или у котенка.
«Вот черт, — мысленно выругался Максим, не сбавляя шага. — Опять выкинули новорожденных котят. Вот сволочи».
Мысль пошла по накатанной колее: «Своих проблем хватает. Не до чужих котят. Кто найдёт, тот пусть и разбирается. Или дворники утром уберут». Он сделал еще десяток шагов. Писк стал тише, но не умолк. Он словно цеплялся за подол куртки, пробирался в уши, скребся где-то под сердцем.
«Уйду домой не посмотрев— всю ночь потом думать буду. И так не спится из-за проблем».
С тяжелым вздохом обреченности Максим развернулся и побрел обратно к контейнерам. Фонарь здесь давно разбили, поэтому он достал телефон, включил фонарик. Луч света выхватил из мрака груду черных пакетов, разорванный матрац и старый, потертый чемодан советских времен. Коричневый, с оторванной ручкой и потрескавшимся кожзамом. Писк доносился оттуда.
«Кто ж котят в чемодан сажает? Садисты», — пробормотал Максим, наклонился. Чемодан был не заперт. Он приподнял крышку, направил свет внутрь.
Сначала он ничего не понял. Внутри лежали два грязных, скомканных свертка из какой-то темной ткани. Что-то шевельнулось. Он наклонился ближе. И тогда луч света упал на крошечное, сморщенное личико. Синевато-бледное. Рот приоткрыт в беззвучном крике.
Максим отпрянул, будто его ударили током. Сердце замерло, потом заколотилось с бешеной силой, заглушая все звуки мира. Он снова посветил. Это был ребенок. Новорожденный. Завернутый в какую-то старую кофту.
Руки сами потянулись к свертку. Он бережно, с невероятной осторожностью, к которой не считал себя способным, развернул ткань. Тельце было крошечным, легким как пушинка, и ледяным на ощупь. Ребенок слабо дернулся. Мальчик.
«Боже... Боже правый... — в голове стучала только одна мысль. — Живой».
Он почти уронил телефон. Свет затрясся. Второй сверток. Он развернул его дрожащими, не слушающимися пальцами. Второй ребенок. Девочка. Она была чуть розовее, слабенько, но плакала. Тот самый писк.
Максим застыл на корточках, прижимая к груди телефон, светящий прямо в лица младенцам. В ушах стоял звон. Мысли неслись обрывками: «Двойня... Кто... Как... МУСОРКА?!»
Инстинкт закричал: скорую! Полицию! Набирай 112! Он потянулся к экрану, но палец завис. И тут, поверх паники, выполз холодный, житейский червь страха.
«Вызову... Приедут. Начнется. Затаскают по участкам как первого свидетеля. Допросы, протоколы, опознание... Завтра в семь утра выход на объект. Новый участок, прораб шестиэтажный козёл, опоздаешь на минуту — уволит. А потом что? Больничный? Отпуск? С такими-то деньгами? Мать одна...»
Чемодан. Он смотрел на этот старый, грязный чемодан, в котором лежали две брошенные жизни. А его собственная, унылая, но такая знакомая и предсказуемая жизнь, висела на волоске.
«Не могу. Не буду ввязываться. Позвоню в больницу лучше. Анонимно. Скажу, что лежат у мусорки».
Он попытался встать, оставить чемодан открытым, чтобы дети не задохнулись. Но ноги не слушались. Девочка пискнула снова, жалобно, безнадежно. Этот звук перерезал все внутренние тормоза.
Машинально, почти не отдавая себе отчета, Максим сгреб оба свертка обратно в чемодан, стараясь уложить их мягче. Закрыл крышку. Взял его в руки. Он был на удивление легким. Слишком легким для такого содержимого.
И он побежал. Не к подъезду, а сначала в темноту дальнего угла двора, затем петляя между гаражами, прижимая чемодан к груди, как вор, укравший самое ценное и самое проклятое сокровище на свете. Он сделал круг с этим чемоданом в руке вокруг дома. В голове стучало: «Что ты делаешь? Что ты несешь домой? Одумайся!»
Но он уже не мог остановиться. Двери лифта в его подъезде будто ждали. Он ворвался в кабину, прислонился к стене, закрыв глаза. Тишина. Из чемодана не доносилось ни звука. Страшная, леденящая тишина. «Они... они не дышат?» — пронеслось в голове.
На своем этаже он почти выломал дверь ключом, влетел в прихожую.
— Ма! — его голос сорвался на крик. — Мать, иди сюда! Быстро!
Из кухни послышались шаги. Появилась Галина Петровна, его мама. Невысокая, полная, в привычном клетчатом халате. На лице — смесь удивления и мгновенной тревоги.
— Макс? Что случилось? Опять с деньгами задерживают? — ее взгляд упал на чемодан в его руках. — Ты чего это приволок? Опять с барахолки какую-то рухлядь?
— Мать, смотри... — он, запыхавшийся, поставил чемодан на кухонный стол, отодвинув тарелку с недоеденным ужином. Его руки тряслись так, что он с трудом отщелкнул замки.
— Да что там такое? — Галина Петровна подошла ближе, вытирая руки об фартук.
Максим откинул крышку.
Сначала она просто не поняла. Наклонилась, прищурилась.
— Это... это что, куклы такие? Находка твоя?
Потом ее взгляд сфокусировался. Она увидела ту же синеватую кожу, тот же крошечный кулачок, сжатый в немом страдании. Ее лицо изменилось. Сначала стало белым, потом на нем медленно, как трещина по льду, поползло понимание. Настоящее, животное понимание.
— Макс... — прошептала она. — Это... дети?
Он только кивнул, не в силах вымолвить слово.
Галина Петровна шагнула назад. Одна рука потянулась к горлу, другая схватилась за край стола. Глаза, широко раскрытые, бегали от одного свертка к другому.
— Откуда... Кто... Где ты...
— В мусорке... У контейнеров... — выдавил Максим.
— В МУСОРКЕ?! — ее крик был тихим, хриплым, полным такого ужаса, что Максима передернуло. — Живых?!! Господи Иисусе... Господи...
Она сделала шаг к столу, протянула дрожащую руку, дотронулась до щечки девочки. Холод. Ее пальцы отпрянули.
— Они ледяные... Макс, они замерзли! Живы ли вообще?
Как будто в ответ на ее вопрос, девочка вновь издала тот самый тонкий, надрывный писк. А следом за ней, слабее, запищал и мальчик. Два жалобных, сливающихся в дисгармонию звука заполнили маленькую кухню.
И Галина Петровна... Галина Петровна не закричала. Она просто издала странный, сдавленный звук, будто у нее перехватило дыхание. Ее глаза закатились, лицо стало мертвенно-серым. Руки разжались, и она, как подкошенная, медленно, тяжело сползла на пол, ударившись плечом о тумбочку.
— МАМА! — рев Максима был полон чистой паники. Он бросился к ней, забыв про чемодан, про детей. — Мать! Очнись!
Он тряс ее за плечи, хлопал по щекам. Она была без сознания, тяжелая, неподвижная. А на столе в это время детский плач нарастал, становясь громче, отчаяннее. Два маленьких ротика раскрывались в немом, а потом и в звучащем крике голода, холода и страха.
Максим метался между матерью на полу и детьми на столе. Он хватал себя за голову, сжимая виски так, что в глазах пошли круги.
— Что я наделал... Что я наделал, мать твою... Что теперь делать?! — он выл почти так же отчаянно, как эти двое на столе.
Он опустился на колени рядом с матерью, бессильно ударив кулаком по линолеуму. Потом поднял голову. Дети кричали вдвоём и во всё горло. Мать лежала в обмороке. Тишины в доме уже не было. Ее не было с того момента, как он услышал тот первый писк. И, как он с ужасом понимал, ее не будет теперь очень-очень долго
Если понравилось начало истории, поставьте ЛАЙК и ПОДПИСКА, нажмите на черный баннер ниже, для поддержки автора и канала. Спасибо, скоро продолжение