Хаос на кухне достиг апогея. Два младенца орали навстречу друг другу, их тонкие голоса сплетались в оглушительную, пронзительную симфонию отчаяния. Галина Петровна лежала на полу, бледная, недвижимая. А Максим метался между ними, как загнанный зверь в клетке, хватая себя за волосы.
— Мама, очнись, пожалуйста... — он снова тряс её за плечи, безуспешно. — Господи, да что же это такое...
Мысли путались, но сквозь панику пробивался островок рациональности, усвоенный ещё на курсах первой помощи на стройке. Он вскочил, намочил под краном кухонное полотенце, вернулся, положил мокрый холст на лоб матери. Потом осторожно приподнял её ноги, закинув их на старый табурет. Руки у него дрожали.
— Дыши, мать, дыши...
Прошла вечность, длиною в минуту. Галина Петровна слабо застонала, её веки затрепетали. Она открыла глаза — мутные, непонимающие.
— Мам? — Максим припал к ней, едва не плача от облегчения. — Ты в порядке? Сердце? Давай таблетки...
— Дети... — первое, что она прошептала, её взгляд устремился к столу, где не стихал дуэт. — Кричат... Им холодно... Голодно...
Она попыталась подняться, но силы её оставили, и она снова грузно опустилась на пол.
— Лежи! Я всё сам! — крикнул Максим, хотя понятия не имел, что делать. Он бросился к чемодану. Дети, завернутые в грязные тряпки, бились в своих свертках. Их лица покраснели от крика, крошечные кулачки судорожно сжимались. Он взял на руки сначала девочку — она была чуть теплее мальчика. «Анна», — почему-то пронеслось в голове. Потом взял мальчика — «Антон». Имена пришли сами, из ниоткуда, и застряли, как заноза.
— Нельзя на холодном столе... пелёнки... что-то теплое... — бормотала Галина Петровна, пытаясь встать на колени. — Макс, неси их... в комнату... на нашу кровать... Я... я сейчас...
Максим, прижимая к груди двух орущих младенцев, понесся в спальню. Он сбросил с кровати своё одеяло, аккуратно, с дурацкой осторожностью, уложил детей посередине. Они от этого не успокоились ни на йоту.
— Пеленки! — донёсся с кухни ослабевший, но уже более властный голос матери. — Старые простыни... в комоде в прихожей... все нарежь! И воду кипяти!
Максим, как робот, выполнял команды. Он вывалил содержимое комода в прихожей, найдя пару старых, поношенных, но чистых хлопчатобумажных простыней. Ножницы. Он сел на пол и начал резать ткань на неуклюжие квадраты, руки дрожали, получалось криво. А с кровати продолжали орать.
Галина Петровна, опираясь на стены, добрела до спальни. Увидев детей на своей постели, её лицо снова исказила гримаса боли, но она взяла себя в руки.
— Не так... — она слабо махнула рукой, увидев его «пеленки». — Ладно, сойдёт... Дай сюда... и иди, кипяти воду в большой кастрюле... и найди... в шкафу в ванной, на верхней полке, должна быть старая спринцовка, резиновая, маленькая... для клизм...
— Зачем? — тупо спросил Максим.
— Чем кормить-то будем, дурак? — в её голосе прорвалась первая за эту ночь нотка раздражения, и это было почти облегчением. Значит, она возвращалась. — Своим молоком? У меня его нет! Кипячёной водой с сахаром через спринцовку, пока не купишь смесь! Беги!
Он побежал. Вскипятил воду. Перерыл шкаф, нашёл пыльную, но целую резиновую грушу. Пока он носился, мать, сидя на краю кровати, уже пеленала детей в его кривые тряпки, бормоча что-то успокаивающее сквозь слёзы. Получалось у неё немногим лучше, но движения были увереннее.
— Воду остуди, чтобы тёплая была! И сахара немного... — командовала она.
Когда тёплая сладкая вода была готова, они уселись на кровать друг напротив друга, каждый с ребёнком на коленях. Галина Петровна показала, как капать воду из спринцовки в ротик, осторожно, чтобы не захлебнулись. Максим, склонившись над мальчиком — Антоном — повторял, затаив дыхание. Первые капли вызвали кашель, но потом, почувствовав тепло и сладость, малыш стал жадно ловить капли губами. Крик пошёл на убыль, превратившись в тихое хныканье, а потом и вовсе затих. Та же история произошла с девочкой.
Наступила тишина. Звенящая, невероятная, хрупкая тишина. Дети, сосущие пустые резиновые наконечники, засыпали с полуоткрытыми ртами. Максим и Галина Петровна сидели, не двигаясь, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это чудо покоя.
Тишину нарушила мать. Она смотрела на спящую девочку у себя на руках, и по её щекам медленно поползли тяжёлые, беззвучные слёзы.
— В мусорке... — прошептала она. — Живых... Господи, Господи... Какое же сердце надо иметь... какое каменное сердце...
— Мам... — начал Максим, но слова застряли в горле.
— Кто они, Макс? — она подняла на него заплаканные глаза. — Кто их родил и выбросил, как щенков?
— Не знаю, — хрипло ответил он. — В чемодане... кроме них, ничего не было.
Он осторожно поднял Антона, чтобы переложить его на кровать. И тут из складок грязной кофты, в которую был завёрнут мальчик, выпал и покатился по одеялу смятый, пожелтевший клочок бумаги.
— Стой, — Галина Петровна резко вытянула руку. — Что это?
Максим поднял бумажку, развернул. Листок был вырван из дешёвой тетради в клетку. Криво, неровно, синей шариковой ручкой было выведено: «Назовите их Антон и Анна. Простите».
Он прочёл вслух. Голос сорвался на слове «простите».
Галина Петровна выхватила листок из его рук, вгляделась, будто пытаясь прочесть между строк. Потом прижала его к груди и снова зарыдала, уже не сдерживаясь.
— Антон и Анна... Так они уже с именами... «Простите»... Она просит прощения... Значит, не каменное сердце... Значит, сама на муках была... — она говорила сквозь рыдания, сбивчиво, жалея уже не только детей, но и ту, неведомую девушку. — Деточки мои... сиротки подкидные...
Максим молча смотрел на эти два спящих комочка, на мать, согнувшуюся над ними, на злосчастную записку. Абстрактные «дети из мусорки» превратились в Антона и Анну. С историей. С мольбой о прощении. Проще было бы, если бы записки не было. Тогда можно было бы злиться на чудовище. А так... Так было невыносимо тяжело.
— Что будем делать, мама? — спросил он, и в его голосе звучала беспомощность маленького мальчика. — Завтра... утром...
Галина Петровна резко подняла голову, вытерла лицо краем халата.
— Утром ты идешь на работу?
— Я... я должен. Новый участок, прораб...
— Позвони. Скажи, что заболел. Температура, голова, что угодно, — её тон не допускал возражений.
— Мам, ты понимаешь, это...
— Я ПОНИМАЮ, ЧТО ЗДЕСЬ ДВОЕ НОВОРОЖДЕННЫХ ДЕТЕЙ! — она закричала шёпотом, чтобы не разбудить их. Её глаза горели. — Им нужна еда, памперсы, врач! Ты купишь это, если пойдёшь на работу? Ты оставишь меня одну с ними в таком состоянии? Я только в обморок упала!
Она была права. Всё было абсолютно, ужасающе правильно.
— Ладно, — сдался он. — Позвоню. Но что потом? Вызовем полицию? Скорую?
Галина Петровна посмотрела на детей, потом на записку в своей руке.
— Отдадим... и всё? В детский дом? — она произнесла это так, как будто говорила о смертном приговоре. — Туда, где они одни... где никто по имени не назовёт... где эта записка никому не будет нужна...
— Мама, у нас нет выбора! — Максим попытался быть жёстким, но вышло жалко. — Я — строитель. Ты — пенсионерка. У нас денег на себя не хватает! Мы не можем...
— МОЖЕМ! — она перебила его снова, и в её глазах вспыхнул тот самый стальной огонёк, который он помнил с детства, когда она в одиночку тянула его после ухода отца. — Первую неделю-две... прокормим. Я свою пенсию... ты что-нибудь... А там видно будет.
— «Видно будет»? — он с истерикой в голосе. — А потом? Когда они привыкнут? Когда мы привыкнем? Тогда отдавать будет в тысячу раз тяжелее!
— А может, и не придётся отдавать! — выпалила она, и сама, кажется, испугалась своей мысли.
— Что? — Максим не поверил своим ушам. — Усыновить? Ты в своём уме? Нас даже на порог опеки не пустят! Я — холостой, ты — пенсионерка с кучей болячек! Это же фантастика!
— Я ничего не говорю про усыновление! — она защищалась, но голос её дрогнул. — Я говорю... пока. Пока не найдётся тот, кому они действительно нужны. А не в казённый дом. Мы... мы можем стать для них пристанищем. Временным.
Они смотрели друг на друга через спящих детей — измученные, испуганные, совершенно не готовые к такому повороту судьбы. Но в тишине комнаты, нарушаемой только ровным детским дыханием, решение уже созревало. Оно было глупым, безответственным, безумным. И единственно возможным.
— Ладно, — снова сдался Максим, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — До завтра. Утром... утром решим.
Но оба знали — решение уже принято. Точка невозврата была пройдена в ту секунду, когда Максим поднял чемодан. Или когда Галина прочла записку.
Утром Максим сделал самый трудный звонок в своей жизни. Он набрал прораба.
— Иван Петрович, это Соколов... — он попытался сделать голос хриплым. — Я... сегодня не выйду. Температура, под сорок, кости ломит... Да, понимаю... Нет, завтра вряд ли... Не знаю... Спасибо.
Он положил трубку, чувствуя себя последним лжецом и предателем. А потом обернулся. На кухне Галина Петровна, с тёмными кругами под глазами, но с невероятной энергией, кипятила новые пелёнки. В комнате пахло детским мылом, которое она откуда-то достала. И тишины не было. Были звуки новой, пугающей, но уже начавшейся жизни
Если понравилась история, поставьте ЛАЙК и ПОДПИСКА, нажмите на черный баннер ниже, для поддержки автора и канала. Спасибо, скоро продолжение
Начало истории