Часть 10. Глава 108
Лес встретил их не просто глухой, а вымороженной, хрустальной тишиной ночи. Воздух, плотный и колкий, звенел от мороза, достигавшего, по ощущениям, двадцати градусов. Каждый выдох превращался в густое, молочно-белое облако, зависавшее в темноте на несколько секунд. Снег под ногами скрипел сухо и громко, словно битое стекло, проваливаясь под ботинками глубоко, до колен. Идти по нему, даже след в след, было каторжным трудом, будто толкаешь перед собой незримую снежную глыбу.
Соболев, чувствуя, как уже через десять минут мышцы бёдер свели судороги от непривычной нагрузки, с тоской подумал о тёплом кабинете. Он украдкой, под предлогом поправки заиндевевшего шлема, взглянул на Глухарёва, шагавшего справа. Тот двигался с особым, выверенным упрямством человека, давно ведущего нелёгкие переговоры с собственным телом. Он ставил ногу ровно, но чуть медленнее, стараясь не нарушать хрупкий баланс и не споткнуться о невидимый под снегом корень. Его дыхание, ровное и глубокое, клубилось в ледяном воздухе тем же упрямым ритмом.
Их путь лежал по старой, полностью забытой просёлочной дороге, ныне лишь смутному воспоминанию под метровыми сугробами. Деревья, почерневшие от мороза и отяжелевшие от шапок снега, образовывали над головами сплошной, непроглядный полог, сквозь который лишь изредка пробивались лунные лучи. Иногда с верхних ветвей срывались глыбы снега, падая вниз с глухим шорохом, и все невольно замирали.
Прошли, по внутренним часам, уже около часа, хотя время в этой ледяной пустоте потеряло всякий смысл. Вдруг тень впереди – майор Кедр – замерла, превратившись в ещё одну снежную глыбу. Он медленно, чтобы не создать лишнего движения, поднял сжатый кулак в утеплённой перчатке. Весь отряд, как по невидимой команде, мгновенно осел, растворившись в неровностях рельефа.
Кедр, двигаясь с кошачьей плавностью, бесшумно придвинулся к медикам; его лицо, обрамлённое тканью белой балаклавы, было похоже на ледяную маску.
– В трёхстах метрах, на два часа, – прошептал он. – Авангард нашёл место приземления. Кресло пилота, парашют. Но «птички» в гнезде нет. Свежие следы ведут на северо-запад, к старому охотничьему домику, он обозначен на карте. Двигались цепочкой, одного несли. Судя по всему, первой подоспела вражеская группа эвакуации.
– Много их там? – выдохнул Соболев, и его голос прозвучал чужим, приглушённым.
– Дрон через тепловизор дал картинку, – Кедр говорил отрывисто, экономя тепло и слова. – Пять активных тепловых контуров плюс один слабый, малоподвижный – наш «пациент». Силы примерно равны численно. Но качественно… – майор на секунду замолчал, его взгляд был твёрдым, как лёд. – У них позиционное преимущество: они на месте, в укрытии, ждут эвакуацию. У нас – фактор внезапности, но он сгорает в первые секунды контакта. И ещё у них свой же раненый в роли и козыря, и обузы. Забросать бы гранатами всю тёплую компанию… Но приказ – живым. Задача усложнилась на порядок.
Соболев почувствовал, как по спине, несмотря на тёплую одежду, пробежала ледяная волна. Это была уже не абстрактная опасность, а сложнейшая тактическая головоломка, где каждая переменная – от мороза до хруста снега – могла стоить жизней. Они с Глухарёвым в этой схеме были не просто лишними фигурами, а хрупкими и ценными, фактором, который нужно было и оберегать, и использовать. Глухарёв перехватил его взгляд. В свете луны, скользнувшем сквозь ветви, Дмитрий увидел в глазах коллеги не страх, а ту же сосредоточенную оценку. Михаил чуть заметно кивнул – мол, я в курсе. Его ледяное спокойствие, – человека, который уже смотрел в лицо смерти и не отвёл глаз, – действовало отрезвляюще и умиротворяюще. Соболев подумал, что поступил правильно, когда из всех коллег выбрал именно Михаила.
Группа, не поднимаясь, изменила направление, начав широкий, неторопливый обходной манёвр, чтобы выйти к строению с наиболее выгодной, подветренной стороны. Двигались теперь не шагом, а ползком, по-пластунски, преодолевая каждый метр с нечеловеческим напряжением. Наконец, лес начал редеть, сугробы стали ниже, и, прильнув к земле, они снова залегли на опушке, застыв перед открывшейся картиной.
Прямо перед ними расстилалась обширная, залитая холодным лунным светом поляна. В её центре, призрачным островком, стоял сарай – охотничий домик. Его крыша провалилась внутрь, стены почернели от времени и непогоды. И у этого сооружения кипела жизнь. Лётчик, в тёмно-зелёном, сливающемся с тенями комбинезоне, сидел на перевёрнутом ящике из-под боеприпасов, прислонившись к уцелевшей стене.
Его нога, обмотанная тряпьём и фиксированная двумя кривыми палками, была вытянута перед собой. Вокруг, используя брёвна, упавшие деревья и саму развалину как готовые укрепления, расположились пять фигур. Они были в белом камуфляже. В их движениях, в манере держать оружие, в самой позе скрытой готовности угадывались военный опыт и профессиональная выучка.
Один, с антенной рации, торчащей из-за плеча, сидел в самой глубине развалин, укрытый с трёх сторон. Двое с автоматами дежурили по флангам, их головы постоянно поворачивались, сканируя опушку. Ещё двое, в паре метров от лётчика, возились, сооружая переносные носилки. Обстановка была напряжённой, собранной, но без паники – они чего-то ждали. Видимо, то ли момента, когда двинутся дальше, к линии фронта, или подкрепления. А может, даже эвакуации: отсюда до «передка» можно было добраться на квадроциклах.
Кедр дал знак, и группа, как тени, отползла на несколько метров вглубь леса, в абсолютную темноту под кронами, где собралась в плотное, дышащее паром кольцо.
– Ситуация сложная, – начал майор, его голос был тихим, но каждое слово падало, как льдинка. – Пять против восьми. Но они в обороне, в импровизированном, но укрытии. У них лётчик как точка привязки. Штурмовать в лоб – гарантированные потери. А главное – в первые же секунды боя они ликвидируют свою же «обузу», чтобы живым не достался. Нам нужен он. – Кедр перевёл тяжёлый взгляд на Соболева и Глухарёва. – Ваше присутствие здесь, в этой ночи, – дополнительная сложность. Но, возможно, и единственный козырь, который у нас остался.
– Какой? – спросил Глухарёв так же тихо, растирая замёрзшие пальцы в перчатках.
– Они, возможно, ждут эвакуацию. Когда технику, что произойдёт? Начнётся движение, суета. Радист выйдет на связь, те, что с носилками, потянутся к лётчику. Бдительность на несколько секунд снизится. Это наш шанс для точечного удара снайперов по ключевым целям. Но нужно, чтобы в этот момент у них не возникла мысль пустить пилоту пулю в лоб просто на всякий случай. – Кедр пристально посмотрел на Соболева, и в его взгляде не было просьбы, лишь холодная констатация возможного пути. – Если бы они увидели, что к ним из леса выходит не штурмовая группа, а, скажем, двое медиков с красными крестами… под прикрытием наших стволов, разумеется… в этой ночной неразберихе это могло бы вызвать у них критическую задержку. Секунду на распознавание. Ещё секунду на сомнение. В их протоколах, наверняка, есть пункт о встрече своей санитарной группы. Это наш шанс.
Соболев ощутил, как желудок сжался в тяжёлый, ледяной комок, отдавший холодом по всему телу. Он посмотрел на Глухарёва. Тот был бледен под слоем инея, выступившего на лице от дыхания, но взгляд ясен и остёр.
– Предлагаете нам стать приманкой? – спросил Дмитрий, изо всех сил вгоняя в голос твёрдость.
– Не приманкой, – поправил его Кедр без тени сомнения. – Дезориентирующим фактором. Сбивающим с толку. Они не откроют огонь по медикам сразу – это против любых, даже самых изуверских протоколов, если они хоть сколько-то регулярные наёмники, а не банда психопатов. У них будет пауза. Секунды. На опознавание силуэтов, на запрос по рации: «К вам идут двое, без оружия, с сумками. Ваши?». Три. Пять секунд максимум. Моим ребятам этого хватит, чтобы снять угрозы по флангам и того, кто у рации. – Глаза майора в темноте казались просто двумя тёмными впадинами, но в них горел жёсткий, честный огонь. – Это риск. Но он меньше, чем лобовой штурм по укреплённой позиции. В том сценарии вероятность, что пилота прикончат в первые же мгновения, а вы с коллегой попадёте под перекрёстный огонь – почти абсолютна. Приказывать не могу. Решение за вами.
Тишина воцарилась между ними не просто густая, а ледяная и тяжёлая, как свинцовый колокол. Соболев слышал в ней лишь бешеный стук собственного сердца, отдававшийся в висках, и звук своего же дыхания. Перед глазами, с мучительной чёткостью, всплыл образ Кати. Не абстрактный «сад» и «тихая жизнь», а конкретный: её улыбка в лучах утреннего солнца, лежащего на подушке, запах волос, тёплый и родной. Нежные руки. Всё это могло раствориться здесь, в этом ледяном аду, превратиться в память, которая будет жечь её до конца дней. Он медленно перевёл взгляд на Глухарёва, ища последнюю нить к здравому смыслу.
– Я – за, – тихо и твёрдо сказал Михаил. Он не смотрел на Соболева, его взгляд был устремлён куда-то вглубь себя, будто он сверялся с какой-то внутренней инструкцией. – Логика верная. Шанс, пусть и призрачный, есть. А сидя здесь, мы всё равно в зоне максимального риска. Если начнётся штурм, окажемся в эпицентре. Такой же мишенью, только бесполезной.
В его словах, действительно, не было и тени бравады или желания геройствовать. Только холодный, почти бесстрастный расчёт опытного хирурга, взвешивающего риск процедуры против риска бездействия. И расчёт, профессиональная отстранённость в момент предельного страха стали тем мотивом, который Соболеву был нужен. Если Глухарёв, с его трезвым умом и жёсткой волей, считал это единственно возможным путём – значит, так оно и есть.
– Хорошо, – выдохнул Соболев и посмотрел на Кедра. – Что делать?
– По данным перехвата, к ним кто-то движется. Через десять-пятнадцать минут будут здесь, – майор говорил быстро, деловито. – Как только услышите гул – вы с Глухарёвым выходите на поляну вот с этой стороны. Идёте медленно, не бегом. Руки вверх или держите сумки так, чтобы кресты были видны. Кричите что-то вроде: «Медики! Эвакуация!». Ваша задача – быть максимально заметными и недвусмысленными. Всё остальное – наша работа. Запомните главное: как только услышите первый выстрел – не раздумывая, на землю. Ложитесь и не двигайтесь, не оглядывайтесь. Поняли?
– Так точно.
Минуты ожидания тянулись мучительно, каждая – как отдельная вечность. Соболев механически проверял и перепроверял застёжки на своём санитарном рюкзаке, потом отстёгивал и застёгивал крепление на шлеме, потом снова возвращался к рюкзаку. Его пальцы в толстых перчатках казались деревянными, непослушными. Глухарёв сидел рядом, прислонившись спиной к толстому тополю, обхватив колени. Он не двигался, его лицо в полумраке было похоже на маску – отрешённое, бесстрастное, лишь глаза, прищуренные, следили за слабым движением теней на поляне. Он будто готовился не к смертельному риску, а к очередной сложной, но рутинной операции, собирая волю и концентрацию в кулак.