Добрый вечер
Иногда отчаяние заставляет искать ответы в самых неожиданных местах. Легенда гласит, что в разгар сложнейшего расследования, когда все классические методы сыска буксули, оперативники в отчаянии обратились к человеку, далёкому от криминалистики — к гадалкам. Спросили о том, кого ловят. Ответ, если он и был, не стал ключом к аресту. Эта апокрифичная история — идеальная метафора для дела Сергея Ткача. Он был не мистическим чудовищем, а очень земным, понятным и оттого ещё более жутким продуктом обстоятельств и собственного выбора. Его ловили не ясновидящие, а следователи, но чтобы его понять, нужно заглянуть не в будущее, а в прошлое.
Он родился в суровом кузбасском краю, в семье, где главным педагогическим аргументом была тяжесть родительской руки. Мир с детства делился на сильных и слабых, на тех, кто наказывает, и тех, кого наказывают. Замкнутый и нелюдимый, он пытался найти своё место через спорт — классическая история компенсации. Но и здесь тело подвело: повреждённое сухожилие похоронило мечту об институте физкультуры. Затем был флот, где он, кажется, нашёл временную опору в дисциплине и силе, и даже мечтал о военной карьере. Но медицинская комиссия вынесла вердикт: сердце. Снова тупик.
Жизнь начала напоминать дурной бесконечный коридор, где за каждой дверью, которая, казалось, ведёт к цели, оказывалась глухая стена. Нужно было выживать. И его следующий выбор красноречив: работа в службе отлова бездомных животных. Коллеги позже вспоминали не профессиональный хладнокровный подход, а нечто иное — особую, личную ярость, с которой он выполнял свою мрачную работу. Это был первый акт переноса агрессии: с мира, который его отверг, на тех, кто слабее и беззащитнее.
Потом была милиция. Казалось бы, вот она — структура, власть, уважение. Он даже поступил в школу МВД. Но система, требующая не только силы, но и подчинения правилам, снова его отторгла. Обвинение в подделке документов привело к позорному увольнению. Это был не просто уход с работы. Это был крах последней социальной идентичности. Для человека, уже познавшего вкус условной власти (над животными, над задержанными), это стало катастрофой. Его не брали никуда. Семья, которую он завёл, требовала содержания, а единственным доступным местом стала железнодорожная станция. И здесь начался стремительный спуск в алкогольную бездну.
Именно на этом срезе — безработица, потеря статуса, развал семьи — произошёл критический излом. Первое убийство в 1980 году, в возрасте 27 лет, выглядит не спонтанной вспышкой, а отложенным, выношенным актом мести миру. Если мир систематически отказывал ему в праве быть значимым, сильным, успешным, то он, в ответ, присваивал себе самое страшное право — право распоряжаться чужими жизнями.
Последующие 25 лет — не хроника гениального злодея, а методичное, почти бюрократическое совершение преступлений. В этом его уникальность и объяснение долгой неуловимости. Он не был харизматичным безумцем. Он был педантичным неудачником, применившим к убийствам навыки, невостребованные в законной жизни. Он учился на криминалиста — и тщательно зачищал места преступлений, забирал вещественные доказательства. Он знал систему изнутри — и выбирал жертв и места (обочины дорог) так, чтобы запутать следствие, направив его по ложному пути на маргиналов-дальнобойщиков. Его «карьера» — это карьера обиженного служащего, перенесшего свою конторскую педантичность в адскую реальность.
Его поймали не благодаря озарению, а благодаря титанической работе более 600 человек и его собственной нарастающей уверенности в безнаказанности. Явка на похороны жертвы — это жест не вызова, а скорее, прощания с последними остатками связи с нормальным миром, ритуал завершения цикла. На допросах он говорил не о внутренних демонах, а о самом понятном для него: о мести. Он хотел «умыть» бывших коллег-милиционеров, доказать системе, вышвырнувшей его, свою «силу». Страх самосуда был единственным, что его пугало — страх физической расправы, того самого языка силы, на котором он привык общаться.
Даже за решёткой его мотивация осталась прежней — мелкой, меркантильной. Планы продать интервью за миллион долларов — это фантазия нищего о значимости, последняя попытка монетизировать созданное им самим чудовище. Он так и не стал фигурой планетарного масштаба, о которой пишут толстые книги по психопатологии. Он остался тем, кем был всегда — озлобленным, уязвлённым человеком из глубинки, который вместо того, чтобы строить, посвятил жизнь разрушению, потому что это оказалось единственным делом, в котором он не потерпел фиаско до самого ареста.
Что пугает больше в истории Ткача — количество жертв или обыденность его зла? Он — продукт цепочки жизненных крахов, каждый из которых можно понять рационально: неудача в спорте, отказ в военном училище, увольнение из органов. Его мотив — не философская ненависть к человечеству, а примитивная, обидчивая месть «системе» в лице бывших коллег. Это зло из серии «назло кондуктору куплю билет и буду ехать на крыше», доведённое до чудовищного, необратимого предела.
В нём нет ничего сверхъестественного. И в этом главный ужас. Он демонстрирует, как банальная неустроенность, нереализованность и чувство социальной несправедливости, пропущенные через призму жестокого характера и отсутствия внутренних нравственных ограничителей, могут кристаллизоваться в долгую, методичную кампанию насилия. Он не охотился. Он «работал». Убийство стало для него извращённой формой самоутверждения, профессией, в которой он, наконец, почувствовал себя компетентным и неуязвимым.
Это история-предостережение. Не о маньяке, который приходит из тёмного леса, а о том, как человек может незаметно скатиться в абсолютную тьму, оправдывая каждый шаг предыдущими обидами. Она заставляет задуматься о том, как общество взаимодействует с теми, кого оно маргинализует, кто чувствует себя выброшенным за борт. Не для того, чтобы искать оправдания — их здесь нет и быть не может, — а чтобы понимать механизмы этой страшной трансформации. Самое опасное чудовище — не то, что скрывается в тенях, а то, что рождается в серой зоне отчаяния и обиды, медленно и необратимо превращаясь в машину для причинения боли.
Подписывайтесь на канал Особое дело.