— Ты — прочитанная книга, Лена. Я каждую запятую в тебе знаю, каждую сноску на полях. Беру в руки — и сразу зевать тянет, потому что знаю, чем всё кончится. А мне бестселлер нужен. С яркой обложкой и непредсказуемым сюжетом. Чтобы нервы щекотало.
Сергей не кричал. Он говорил это буднично, аккуратно складывая свои рубашки в чемодан. Рубашки, которые Елена гладила вчера вечером под сериал. Ровные стопочки. Голубая к голубой, белая к белой. Двадцать пять лет брака укладывались в этот чемодан с пугающей лёгкостью. Елена стояла в дверном проёме, прижимая к груди кухонное полотенце, и чувствовала, как внутри разливается боль.
— Анжеле двадцать восемь, Серёж, — тихо сказала она, глядя на его спину. — Она тебе в дочери годится.
— Зато с ней я чувствую себя живым! — он резко обернулся, и в его глазах мелькнуло раздражение. — А с тобой... С тобой всё понятно на пять лет вперёд. Борщ по средам, дача по выходным, санаторий в Кисловодске раз в год. Я задыхаюсь, Лен. Не обижайся. Квартиру я тебе оставляю, машину заберу. Справедливо?
Справедливо. В его мире всё было теперь по новой справедливости. Он ушёл через пятнадцать минут, оставив на полке в прихожей ключи и запах своего дорогого парфюма, который Елена подарила ему на юбилей. Она не побежала следом, не стала устраивать сцен. Просто села на тумбочку в коридоре и сидела так, кажется, час. Или два. Пока не позвонила Василиса.
Дочь примчалась ближе к ночи. Злая, взъерошенная, с пакетом пирожных, которые они обе не ели уже лет пять из-за диет.
— Вот же козёл, — выдохнула Вася, наливая чай. — Папа называется. Кризис среднего возраста у него, видите ли. Бес в ребро, седина в бороду. Мам, ты только не думай, что это с тобой что-то не так. Это он дурак.
Елена кивала, механически откусывая эклер. Крем был приторным, липким.
— Я не думаю, Вась. Я вообще сейчас ничего не думаю. Я просто... старая. Он прав.
— Прекрати! — дочь стукнула ладонью по столу. — Тебе пятьдесят два, а не девяносто. Ты у меня красавица, только грустная очень. Слушай, мам. У меня Ленка, подруга институтская, купила квартиру в Зеленоградске. Там сейчас ремонт, но жить можно. Сезон закончился, туристов нет, тишина. Поезжай, а? Подышишь морем, ветром голову проветришь. Нельзя тебе сейчас здесь, в этих стенах. Ты же каждый угол взглядом сверлишь.
Елена хотела отказаться. Куда ехать? Зачем? Там холодно, ноябрь на носу. Балтика в это время года — это свинцовое небо и пронизывающий ветер. Но, взглянув на опустевший шкаф мужа, она поняла: если останется, то просто сойдёт с ума от тишины.
Зеленоградск встретил её мелкой моросью и запахом мокрого песка. Квартира подруги оказалась на мансарде старого немецкого дома — с высокими потолками и скрипучим паркетом. Из окна было видно кусочек серого, беспокойного моря. Елена бросила сумку в угол, подошла к окну и впервые за неделю заплакала. Не навзрыд, а как-то тихо, безнадёжно, позволяя слезам течь по щекам вместе с дождевыми каплями на стекле.
Первые дни она почти не выходила. Спала, читала какие-то старые детективы, найденные на полке, пила чай, глядя на шторм. Ей казалось, что жизнь закончилась. Что она — выброшенная на берег медуза: прозрачная, бесформенная и никому не нужная. "Прочитанная книга" — фраза Сергея крутилась в голове заезженной пластинкой.
На четвертый день закончились продукты. Пришлось одеваться, кутаться в шарф и выходить в сырую ветреную реальность. Город был пустым и по-своему прекрасным. Старинные виллы, мокрый променад, крики чаек, которые звучали как скрип несмазанных качелей.
Она купила хлеба, сыра и бутылку кефира. Возвращаясь, решила срезать путь через узкий переулок, где пахло лаком и сыростью. Ветер рванул так, что зонт вывернуло наизнанку, а ремешок сумки — старой, любимой кожаной сумки — не выдержал и лопнул. Сумка шлёпнулась в грязную лужу.
— Да что ж такое... — простонала Елена, пытаясь поднять грязную вещь одной рукой и удержать рвущийся зонт другой.
Дверь рядом скрипнула, звякнул колокольчик.
— Заходите, женщина, а то улетите вместе с зонтом, как Мэри Поппинс, — прозвучал низкий, хрипловатый голос.
Елена подняла голову. На пороге небольшой лавки, вывеска которой гласила «Реставрация и антиквариат», стоял мужчина. Высокий, в потёртом свитере грубой вязки и очках, сдвинутых на лоб. На вид ему было около шестидесяти. Лицо — как будто высечено из того же камня, что и городские волнорезы: обветренное, с глубокими складками у рта.
Она шагнула внутрь, спасаясь от очередного порыва ветра. В лавке было тепло.
— Давайте вашу беду, — мужчина кивнул на грязную сумку. — Я Павел.
— Елена... Извините, я наследила.
— Ерунда. Высохнет.
Он забрал сумку, протёр её какой-то ветошью и повертел в руках. Руки у него были большие, с въевшейся в пальцы темной краской, но двигались они на удивление ловко и нежно.
— Карабин сломался. Сплав дешёвый, китайский. Сейчас заменим на латунь, будет вечно служить. Чай будете? У меня, правда, только чёрный и крепкий, как моя жизнь.
Елена хотела отказаться, но язык словно прилип к нёбу. Она кивнула. Павел указал ей на старое венское кресло в углу, с которого предварительно смахнул стопку газет.
Пока он возился с сумкой, она осматривалась. Лавка напоминала пещеру Аладдина, которую не убирали лет сто. На полках громоздились часы без стрелок, бронзовые подсвечники, фарфоровые куклы с отбитыми носами, какие-то шкатулки. Всё это было покрыто слоем пыли, но в этом хаосе чувствовалась какая-то странная, завораживающая жизнь.
— Вы здесь работаете? — спросила она, грея руки о щербатую кружку.
— И работаю, и живу. Вон там, за шторкой, лежбище, — он кивнул в глубину помещения. — А наверху мастерская. Я вещи лечу. Люди сейчас любят всё новое покупать, одноразовое. Сломалось — выбросил. А у вещей душа есть. Им просто внимание нужно.
Елена вздрогнула. "Сломалось — выбросил". Прямо как с ней.
— А если вещь... ну, совсем старая? — тихо спросила она. — И уже не модная?
Павел поднял на неё глаза. Взгляд у него был цепкий, внимательный, но без той оценивающей липкости, к которой она привыкла.
— Мода — это для тех, у кого вкуса нет, — хмыкнул он. — А старина — это история. Ценность. Вот смотрите, — он взял со стола невзрачный, мутный кусок камня. — Что это?
— Камень. Янтарь, наверное.
— Это не просто янтарь. Это "инлюз". Внутри него мушка застыла, видите? Ей сорок миллионов лет. Снаружи камень грубый, шершавый, морем битый. А внутри — вечность. Его просто отшлифовать надо, оправу подобрать правильную. И цены ему не будет.
Он починил сумку за десять минут. Денег не взял, только буркнул: "Зайдёте ещё, если скучно будет. А то я тут одичал совсем, скоро с часами разговаривать начну".
Елена пришла через день. Не потому что сумка сломалась, а потому что в пустой квартире было невыносимо. Она принесла ему домашний пирог с капустой — испекла в старой духовке подруги, просто чтобы занять руки.
Павел удивился, но обрадовался. Они пили чай, он рассказывал про историю прусских замков, про то, как отличить настоящий антиквариат от подделки. Елена слушала и ловила себя на мысли, что ей... спокойно. С ним не нужно было втягивать живот, притворяться молодой или весёлой. Можно было просто быть.
— Паш, ну кто так документы хранит? — не выдержала она через неделю, глядя, как он роется в горе бумаг в поисках накладной. — У тебя же тут чёрт ногу сломит.
— Я художник, а не счетовод, — огрызнулся он беззлобно. — Некогда мне эти бумажки перебирать.
— Давай я разберу.
— Ты? Зачем тебе?
— Руки чешутся. Я, между прочим, тридцать лет главным бухгалтером отработала. У меня от твоего стола нервный тик начинается.
Так и повелось. Утром Елена гуляла у моря, дышала солью, а после обеда шла в лавку. Она разобрала завалы документации, завела ему нормальную тетрадь учёта, отмыла витрину, через которую теперь пробивалось скупое ноябрьское солнце. Павел ворчал, что она наводит "стерильность", но Елена видела, как он доволен. Он стал чаще бриться. Перестал носить тот дырявый свитер, надел рубашку в клетку.
Однажды вечером, когда за окном выл шторм, а в лавке уютно гудел электрический камин, Павел занимался реставрацией старинной шкатулки. Елена сидела рядом, переписывая заказы.
— Знаешь, Лен, — вдруг сказал он, не отрываясь от работы. — У меня жена умерла пять лет назад. Рак. Сгорела за полгода. Я тогда думал — всё, финиш. Заперся здесь, никого видеть не хотел. А потом понял: вещи-то меня ждут. Им помощь нужна. Вот я и остался. А люди... люди обычно мимо проходят.
Елена отложила ручку.
— А меня муж бросил. Месяц назад. Сказал, что я старая и скучная. Как прочитанная книга.
Павел отложил инструмент, снял очки и посмотрел на неё долго, серьёзно.
— Дурак твой муж, — веско сказал он. — Слепой дурак. Ты не книга, Лена. Ты... как тот янтарь. Тёплая. И светишься изнутри, если свет правильно падает. Только пылью припала немного, пока с ним жила.
Он накрыл её руку своей — шершавой, тёплой ладонью. И от этого простого жеста у Елены внутри что-то разжалось. Не было ни искр, ни фейерверков, про которые пишут в романах. Было ощущение, что она долго-долго шла по холоду и наконец-то зашла в натопленный дом.
Месяц пролетел незаметно. Пора было уезжать. Билет на поезд уже лежал в той самой отремонтированной сумке. Елена пришла прощаться.
Павел стоял у верстака, мрачнее тучи.
— Ну что, значит, обратно? — спросил он, не глядя на неё.
— Обратно, Паша. Там дочь, квартира... работа, наверное. Надо искать.
— А здесь работа не устраивает? — он резко повернулся. — Клиенты тебя любят, ты с ними по-человечески разговариваешь, не то что я, бирюк. Бумаги в порядке. В доме... в доме чисто стало.
— Паш, ты что, работу мне предлагаешь? — грустно улыбнулась она.
— Я тебе жизнь предлагаю, — он шагнул к ней, взял за плечи. — Лена, не уезжай. Плохо мне без тебя будет. И тебе там плохо, я же вижу. У меня дом большой, место есть. Не хоромы, конечно, но крыша не течёт. Будем вместе лавку держать. Вечерами гулять. Я тебя научу янтарь шлифовать. Оставайся, а? Ну куда ты поедешь? В пустоту?
Елена смотрела в его серые, полные надежды глаза и понимала: это безумие. Так не делают. Бросить всё, уехать к едва знакомому мужчине в другой город... Василиса скажет — с ума сошла. Подруги у виска покрутят.
— Я храплю иногда, — невпопад сказала она.
— А я одеяло на себя перетягиваю, — серьёзно ответил Павел. — И ещё я курю на крыльце.
— А я ненавижу запах табака.
— Значит, брошу.
Они стояли и смотрели друг на друга, и Елена вдруг рассмеялась. Легко, звонко, как в молодости.
Прошел год.
Калининградский поезд прибыл на перрон ровно по расписанию. Елена вышла из вагона, щурясь от яркого солнца. На ней было элегантное пальто цвета морской волны и брошь из крупного, необработанного янтаря в серебре — подарок Павла. Она выглядела не моложе своих лет, нет. Она выглядела... иначе. Спокойнее. Дороже. Как хорошее вино или антикварная мебель, которая знает себе цену.
В кафе, где была назначена встреча, Сергей уже ждал. Он выглядел осунувшимся. Под глазами залегли мешки, модная стрижка не скрывала редеющих волос, а дорогой пиджак сидел как-то мешковато, словно хозяин резко похудел.
— Привет, Лен, — он приподнялся, оглядывая её с нескрываемым удивлением. — Ты... отлично выглядишь. Море на пользу пошло?
— Привет, Серёж. Да, климат мне подошел. Давай к делу, у меня всего час до поезда. Подпиши документы на раздел дачи, и я побегу.
Он взял бумаги, повертел ручку, но подписывать не спешил.
— Спешишь куда-то? — в его голосе проскользнули нотки обиды. — Могли бы посидеть, поговорить. Столько лет всё-таки...
— Паша просил лак привезти, особый, для реставрации, — просто ответила Елена, помешивая кофе. — В Зеленоградске такого нет.
— Паша? — Сергей криво усмехнулся. — Нашла себе кого-то? Местного аборигена?
— Мужа. Мы расписались два месяца назад.
Сергей поперхнулся воздухом.
— Мужа? Ты серьёзно? Лен, ну какой муж в пятьдесят три? Наверное, альфонс какой-то? Квартиру твою московскую уже присмотрел?
Елена посмотрела на него с жалостью. Не со злостью, а именно с жалостью. Как смотрят на больного ребенка, который капризничает.
— Квартиру я сдаю, деньги Васе отправляю, ей ипотеку гасить надо. А Паша... Паша — мастер. У него руки золотые. И душа.
— Душа... — протянул Сергей и вдруг сдулся, ссутулился. Весь его лоск слетел, как шелуха. — А у меня, Лен, всё наперекосяк. Анжела... она другого ритма человек. Ей всё время мало. Мало денег, мало внимания, мало драйва. Я устал, Лен. У меня давление скачет, мне бы покоя, домашнего чего-то. Супа твоего... Я ведь, честно говоря, думал... может, мы попробуем... Ну, знаешь, люди сходятся обратно. Ошибки все совершают.
Он поднял на неё глаза, полные надежды. Глаза побитой собаки, которая хочет вернуться в тёплую будку.
— Ошибки совершают все, это правда, — мягко сказала она. — Но некоторые вещи реставрации не подлежат, Серёж. Слишком много трухи внутри.
Она взглянула на часы.
— Подписывай. Мне пора. Паша обещал сегодня камбалу закоптить к ужину, если я успею на вечернюю электричку.
Сергей молча черкнул подпись.
Елена вышла из кафе, вдохнула городской воздух, смешанный с выхлопными газами, и улыбнулась. Ей нестерпимо захотелось домой. Туда, где скрипят сосны, где пахнет лаком и стружкой, где на плите свистит чайник, а угрюмый мужчина в очках ждёт её, чтобы вместе помолчать. Она поправила янтарную брошь и быстрым шагом направилась к вокзалу, не оглядываясь.
Её жизнь только начиналась. И она точно знала: это будет очень счастливая жизнь. Настоящая. Без глянца, зато в надежной оправе.