Тайга осенью — это не пейзаж, это состояние между жизнью и вечным сном.
Деревья, одетые в золото и багрянец, роняли листву беззвучно, будто боялись нарушить тишину. Именно в эту пронзительную тишину шагнул Сергей, опытный охотник-промысловик.
Он ушел днём за соболиными следами и не вернулся к вечеру.
А на четвёртые сутки, когда товарищи уже били в набат, понял: компас мертв, карта в рюкзаке превратилась в мокрую труху после падения в студёный ручей, а небо затянуто серым одеялом на неделю вперёд.
Он был один на один с бесконечностью.
На пятый день, когда тело горело от усталости, а разум начинал плыть, он наткнулся на него.
Не на след — на присутствие. Воздух сгустился, запахло медвежьей шерстью и лесной сыростью. Медведь, хозяин, вышел из-за вековой лиственницы молча. Он был не яростный, а любопытный, оценивающий. Глаза, маленькие и умные, смотрели на двуногого, нарушившего границы.
Сергей замер, кровь стучала в висках. Инстинкт кричал: «Беги!». Опыт шептал: «Стой».
Он испуганно, как в замедленной съёмке, опустил руку к ножу на поясе, но не вытаскивал его.
Это был вызов, а не нападение.
— Ну что, хозяин? — хрипло, почти шёпотом, выдохнул Сергей, глядя в бурые глаза.
— Или гость? Я здесь гость… заблудившийся.
Медведь фыркнул, пар из ноздрей клубился в холодном воздухе.
Он сделал шаг вперёд. Шерсть на загривке приподнялась.
Сергей понял: следующий шаг решит всё. Он неотрывно смотрел зверю в глаза, но без вызова, скорее с признанием его силы.
И, не опуская взгляда, стал медленно-медленно отступать, пятясь к старой, дуплистой ели.
Шаг зверя.
Шаг человека.
Тишина, в которой слышалось биение двух сердец — дикого и загнанного.
Когда до ели оставалось пару метров, Сергей резко рванулся, вскарабкался по сучьям и замер в развилке, на высоте.
Медведь подошёл к стволу, поскреб когтями кору, постоял.
Казалось, вечность.
Потом тяжко вздохнул, развернулся и ушёл в чащу, не оглядываясь. Усталый хозяин уступил дорогу отчаянному гостю.
Сергей, обхватив дрожащими руками ветку, заплакал — тихо, от бессилия и невероятного облегчения.
А на «большой земле» уже бушевала другая стихия.
Когда Сергей не вернулся, его друг детства, лесник Иван, с первого часа знал: дело плохо. Он мобилизовал всё, что мог: охотников, соседей, родственников.
Но тайга огромна.
— Вертолёт! Нужен вертолёт! — надрывался Иван в райцентре, но ответ был стандартным: «Поисково-спасательные работы (ПСР) начнутся при поступлении официальной заявки, формируется группа, погода нелётная…»
— Он замёрзнет, пока вы бумажки подписываете! — крикнул Иван, хлопнув дверью.
Он создал свой штаб в сельском доме Сергея.
На стене — карта, утыканная булавками.
Жена Сергея, Аня, молча ставила на стол еду для добровольцев, её глаза были красны, но слёз уже не было — только тихая, всепоглощающая боль. И надежда, которую она боялась в себе признать.
— Он сильный, — говорил Иван, глядя на карту.
— Он знает тайгу. Он жив.
— А если… медведь? — тихо спросила Аня, не в силах сдержаться.
Все замолчали. Иван тяжело опустился на стул.
— Медведь… он боится больше волков. Уважает. С медведем можно… договориться. Главное — огня. Он попытается развести огонь, если сможет.
Сергею уже не было холодно. Ему было жарко. Рана на ноге, полученная при падении, воспалилась, начиналась лихорадка. Но в бреду он помнил одно: огонь. Руки, не слушавшиеся, дрожа, выстругивали трут из сухой бересты. Кремень и кресало — последняя надежда.
Искра.
Ещё искра.
Третья…
Тлеет!
Он прикрыл драгоценный уголёк ладонями, подул, чувствуя, как жизнь возвращается к нему с тонкой струйкой дыма.
Пламя! Оно было маленьким, жалким, но оно было победой над ночью, над страхом, над тайгой.
Он сидел у костра, жевал последнюю крошку сухаря и говорил вслух, будто Аня и Иван сидели рядом:
— Иван, я тут, у ручья, с каменной грядой… помнишь, мы там лису ловили? Костер видишь?.. Аня, родная… не плачь. Я иду. Я медленно, но иду.
А в это время Иван, против всех правил, уговорил знакомого пилота старенького Ан-2 «кукурузника» сделать рискованный вылет в промежуток между тучами.
Они летели , вглядываясь в просеки, в гари. И вдруг штурман ткнул пальцем в стекло:
— Смотри! Дымок!
Тонкая, едва видная струйка поднималась над ельником у ручья. Не костёр — знак.
— Там! Кружи!
Самолёт сделал вираж и сбросил вымпел — мешок с горохом, спичками, шоколадом и запиской: «ДЕРЖИСЬ. ИДЁМ».
Когда поисковая группа , ведомая Иваном, вышла к тому ручью, они нашли не человека — тень.
Измождённого, обросшего, с горящими лихорадочным блеском глазами.
Сергей сидел на обомшелом валуне и смотрел на приближающихся людей, не веря.
Иван подбежал первым, упал перед ним на колени, обхватил его, не стесняясь слёз, которые текли по обветренной щеке.
— Серега… Серега, черт тебя дери…
Сергей медленно поднял руку, положил ладонь другу на плечо. Голос был тихим, хриплым:
— Договорился я с ним, Вань… с хозяином… Он меня… проводил.
Они молча смотрели друг на друга, и в этом взгляде была вся тайга, весь страх, вся тоска и невыразимая радость возвращения из небытия.
А дома Аня, увидев в окно идущую к дому группу и двух опирающихся друг на друга мужчин, не закричала, не побежала.
Она замерла у порога, прижав кулаки к губам. А когда Сергей поднял на неё глаза — глаза, в которых ещё жила бесконечная тайга, — тихо сказала:
— Я знала. Я жгла лампаду каждый вечер.
И только тогда, обняв её, прижавшись щекой к её волосам, он позволил себе расплакаться. Плакали все — и спасённый, и спасшие.
Потому что иногда, чтобы найти человека, нужно не просто искать следы на земле.
Нужно идти по следу, оставленному в бесконечности, по тонкой нити человеческого духа, которую не может порвать даже самая глухая тайга.