Мальчик вошёл, когда до закрытия оставалось двадцать минут.
Я подняла голову от квитанций. Декабрь – самое сумасшедшее время на почте. Посылки, открытки, бандероли. Люди вспоминают о родственниках раз в году, под Новый год, и заваливают нас работой. Пальцы болели от штемпелей. Спина ныла.
И тут он вошёл.
Маленький, в куртке на размер больше – рукава подвёрнуты, но всё равно закрывали ладони почти до пальцев. Шапка съехала на лоб, из-под неё торчала чёлка – тёмная, слегка влажная от растаявшего снега. В руках – конверт.
Он не подошёл к окошку. Не встал в очередь. Очереди, впрочем, не было – к вечеру народ разбежался.
Мальчик направился прямо к синему ящику у входа. Тому самому, для писем. Привстал на цыпочки, вытянулся. Конверт скользнул в щель.
– Деду Морозу? – улыбнулась я.
Дети часто приносят такие письма в декабре. Мы их собираем, иногда отвечаем. Маленькая традиция нашего отделения.
Мальчик обернулся.
Лицо серьёзное. Не детское какое-то. Подбородок острый, скулы выступают резче, чем обычно бывает у детей его возраста. Глаза – большие, тёмные. И в них что-то такое, от чего я перестала улыбаться.
– Нет, – сказал он. – Папе. Он на небе. Мама сказала – письма туда доходят через Новый год.
Я не нашлась что ответить.
Папе. На небо.
Он постоял ещё секунду, будто ждал чего-то. Подтверждения? Одобрения? Или просто смотрел на меня – взрослую тётю за стойкой, которая должна знать, как работает почта.
Потом развернулся и вышел. Дверь хлопнула, впустив холодный воздух.
На полу, у самого порога, лежала детская варежка. Синяя, с белой снежинкой. Одна.
Я встала, подняла её. Шерсть была влажной и холодной.
Положила на край стойки. Может, вернётся.
Он не вернулся.
***
На следующий день я разбирала почту.
Работа монотонная, привычная. Сортировка – это как медитация. Руки делают своё, голова может думать о чём угодно. Или ни о чём.
Конверт с ёлкой, нарисованной зелёным фломастером, попался мне в руки около полудня.
Я сразу его узнала. Тот самый. Вчерашний.
Адрес был написан крупными буквами, старательно, с нажимом. Буквы прыгали, но каждая – отдельно, чётко. Так пишут первоклассники, которые только научились.
«Папе на небо. Пожалуйста передайте».
Обратный адрес: улица Строителей, 14, квартира 56. Миша Воронов.
Миша.
Я повертела конверт в руках. Бумага дешёвая, из тех, что продают в канцелярских по пять рублей за штуку. Ёлка нарисована старательно – три треугольника друг на друге, ствол коричневым, звезда жёлтым на верхушке.
Положила в стопку.
Взяла следующий конверт. Посылочный талон. Извещение.
Снова взяла конверт с ёлкой.
Что делать с письмом, которое некуда отправить?
Есть правила. Инструкции. Письмо без действительного адреса – в архив. Хранение три месяца, потом уничтожение. Всё просто.
Но мальчик ждёт ответа.
Он верит, что письмо дойдёт. Что папа получит. Что папа – там, наверху, среди облаков или звёзд – прочитает и ответит.
Своих детей у меня не было.
Не сложилось. Сначала – карьера. Потом – неудачный роман, который тянулся пять лет и закончился ничем. Потом – возраст. А потом я просто перестала об этом думать. Так проще.
Ни детей, ни мужа, ни даже кота – аллергия. Маленькая квартира в доме напротив почты. Двенадцать лет стажа. Пальцы с желтоватым налётом от штемпельной краски – этот налёт уже не отмывается. Плечи, которые сами подаются вперёд – привычка склоняться над бумагами.
Вот и весь мой мир.
Перед уходом я сунула конверт в карман.
Дома вскрыла.
Внутри – один лист. Тетрадный, в клеточку. Почерк крупный, буквы пляшут.
«Привет папа. Это Миша. Мне семь лет уже. Ты наверное забыл потому что давно не видел.
Ты давно на небе. Мама говорит там хорошо. Тепло и светло. Как летом. Я не очень помню лето с тобой. Мне было четыре когда ты уехал на небо. Но я помню что ты большой. И сильный. И ты возил меня на плечах.
Мама показывала фото. Ты водил фуру. Большую красную. Я тоже хочу водить когда вырасту.
Я учусь в первом классе. Получил пятёрку по чтению. Учительница сказала молодец. Ты бы тоже сказал наверное.
Мама много работает. Она устаёт. Приходит поздно. Иногда плачет когда думает что я сплю. Но я не сплю. Я слышу.
Я стараюсь не шуметь когда она отдыхает. Убираю игрушки. Сам делаю уроки почти.
Папа я скучаю. Очень. Иногда ночью разговариваю с тобой. Но ты не отвечаешь. Наверное не слышишь.
Мама сказала что письма доходят. Что на Новый год почта работает везде даже на небе. Поэтому я пишу.
Напиши мне пожалуйста. Если можно.
Я тебя люблю.
Миша».
Я дочитала.
Встала. Подошла к окну.
За окном падал снег. Крупные хлопья, медленные. Синий почтовый ящик был виден отсюда – тёмный силуэт на белом фоне.
Три года.
Три года этот мальчик живёт без отца. Три года его мама работает, устаёт, плачет по ночам. И вот он написал письмо.
В горле стоял комок.
Сложила письмо обратно в конверт. Спрятала в ящик стола.
Легла спать.
Не спалось.
***
Улица Строителей – это был мой участок.
Я вспомнила на следующее утро. Панельные дома, хрущёвки. Район не самый благополучный, но и не худший.
Дом четырнадцать – панельная девятиэтажка. Квартира пятьдесят шесть – значит, четвёртый этаж. Лифт там вечно не работает.
Лену Воронову я видела несколько раз. Забирала посылки, расписывалась торопливо. Молодая, чуть за тридцать. Волосы всегда стянуты назад, виски словно натянуты. Лицо бледное, с сероватым оттенком, какой бывает от хронического недосыпа.
Однажды я видела, как она несла пакеты из магазина. Мальчик шёл рядом, держался за её куртку. Обычная картина. Мать и сын.
Теперь – особенное.
Её муж умер три года назад. Водитель фуры.
Что делать?
Вариант первый: выбросить. Забыть. Через три месяца оно всё равно пойдёт на уничтожение.
Вариант второй: отнести обратно. Позвонить в дверь, сказать: «Ваш сын написал письмо отцу. Вот оно».
И что тогда? Мать объяснит ему правду? Скажет, что папа не ответит, потому что мёртвые не пишут писем?
Или не скажет. Просто спрячет. А мальчик будет ждать. День, неделю, месяц. Будет каждый день проверять ящик. Будет надеяться.
А потом перестанет.
И это будет ещё одна маленькая смерть. Смерть веры. Смерть того волшебства, которое ещё осталось в семилетнем сердце.
Я не хотела быть тем, кто это убьёт.
Вариант третий был безумным.
Написать ответ. От имени отца.
Это неправильно. Это обман. Это вмешательство в чужую семью, в чужое горе.
Но мальчик ждёт.
И я – единственная, кто может дать ему то, чего он ждёт.
Двадцать девятого декабря вечером я села за стол.
Достала чистый лист. Обычный, белый. Не тетрадный – взрослый.
Ручка замерла над бумагой.
Как пишут отцы? Как пишут мёртвые отцы своим живым сыновьям?
Я не знала. У меня не было отца – он ушёл, когда мне было три. Не умер – просто ушёл. К другой женщине, в другой город. Писем не писал.
Но я видела, как пишут другие. Почта – это река чужих слов. За двенадцать лет через мои руки прошли тысячи писем. Признания, ссоры, прощения, прощания.
Я знала, как звучат слова, когда они настоящие.
«Сынок».
Слово само легло на бумагу.
«Сынок, я получил твоё письмо. Спасибо, что написал. Я очень скучал».
Остановилась. Перечитала.
«Скучал» – неправильно. Мёртвые не скучают. Или скучают?
Зачеркнула.
«Я думаю о тебе каждый день».
Слишком пафосно. Так в фильмах говорят, не в жизни.
Смяла лист. Взяла новый.
«Сынок.
Письмо дошло. Здесь всё хорошо, не волнуйся».
Просто. Коротко. Так бы написал обычный мужчина. Водитель фуры. Работяга.
«Молодец, что учишься. Пятёрка по чтению – это серьёзно».
Да. Так нормально.
«Горжусь тобой».
Три слова. Три слова, которые этот мальчик никогда не слышал от отца. Три года ждал – и не слышал.
Теперь услышит.
Я писала медленно. Каждое слово взвешивала. Представляла, как он будет читать. Как будет шевелить губами, разбирая взрослый почерк.
«Я тоже тебя помню. Каждый день. Ты вырос. Стал настоящим мужчиком».
Ему семь. Он не мужчина. Но ему нужно это услышать.
«Береги маму».
Это было самое важное.
«Она у тебя сильная, но ей нужна твоя помощь. Обнимай её почаще. Она любит, когда ты рядом».
Я представила Лену. Бледное лицо, натянутые виски. Плачет по ночам, когда думает, что сын спит.
Пусть он её обнимет. Пусть она поймёт, что не одна.
«Я всегда буду смотреть на тебя сверху. Буду видеть, когда ты делаешь что-то хорошее. И когда не очень – тоже. Так что веди себя как следует».
Маленькая шутка. Отцовская.
«Не плачь, если скучаешь. Просто поговори со мной. Я услышу.
Люблю тебя.
Папа».
Перечитала письмо. Раз, другой, третий.
Одиннадцать строчек. Меньше, чем у него. Но это правильно – взрослые пишут короче.
Достала конверт. Чистый, белый.
Нарисовала ёлку. Неумело, кривовато. Зелёным фломастером – купила специально. Три треугольника, ствол, звезда.
Как у Миши. Почти.
Адрес написала печатными буквами. Чтобы не узнал почерк, если вдруг когда-нибудь увидит мою подпись на квитанции.
Поставила штемпель. Тот самый, рабочий. Тридцать первое декабря.
Дата новогоднего чуда.
Варежка лежала на тумбочке в прихожей. Синяя, с белой снежинкой.
Теперь я знала, зачем она мне досталась.
***
Тридцать первое декабря.
Три часа дня.
Я стояла у подъезда на Строителей, четырнадцать.
Снег падал крупными хлопьями. Тихо, медленно, торжественно. Новогодний снег – особенный. Он не такой, как обычный декабрьский. В нём есть что-то праздничное.
Во дворе было пусто. Все готовились к празднику – резали салаты, накрывали столы. Обычная предновогодняя суета.
А я стояла у чужого подъезда с письмом в кармане.
Что я делаю?
Хороший вопрос. Я задавала его себе всю дорогу. Пятнадцать минут пешком – достаточно, чтобы сто раз передумать.
Не передумала.
Подъезд пахнул сыростью и хлоркой. Лифт, как я и помнила, не работал – на дверях табличка «Ремонт». Пожелтевшая, явно давняя.
Четвёртый этаж. Восемь пролётов.
Я поднималась медленно. Ступенька за ступенькой.
На площадке третьего этажа остановилась. Отдышалась. Не от усталости – от волнения.
Что я скажу?
Я буду почтальоном. Просто почтальоном, который нашёл потерянную варежку и заодно принёс письмо. Странное письмо. Откуда оно – не моё дело. Я только доставляю.
Дверь квартиры пятьдесят шесть была обита старым дерматином. Коричневым, потрескавшимся. Номер криво – шестёрка отвалилась и висела на одном гвозде.
Звонок еле слышно тренькнул.
Шаги за дверью. Щёлканье замка.
Открыла Лена.
Она выглядела уставшей – как всегда. Волосы наспех собраны, под глазами тени. Халат домашний, застиранный. На фоне – звук телевизора. Какая-то новогодняя передача.
– Да?
– Почта, – сказала я. – Вы варежку на почте забыли. Ваш сын обронил. Четыре дня назад.
Я протянула ей варежку.
Она посмотрела на неё. Потом на меня.
– Спасибо. Мы её искали.
Она взяла варежку. Хотела закрыть дверь.
– И вот ещё.
Я достала конверт.
– Это пришло на ваш адрес.
Она взяла конверт. Увидела ёлку. Побледнела.
Пауза. Долгая.
– Что... что это?
– Не знаю, – соврала я. – Без обратного адреса. Но адрес ваш, имя вашего сына. Я решила занести лично. Под Новый год всякое бывает.
Она смотрела на конверт. Пальцы дрожали.
– Откройте, – сказала я тихо.
Из комнаты выбежал Миша.
– Мам, кто там?
Он увидел меня. Потом увидел конверт в руках матери. Ёлку.
– Это... это мне?
Лена медленно вскрыла конверт. Достала письмо. Развернула.
Я видела, как она читает. Как бледнеет ещё сильнее. Как губы начинают дрожать.
Она остановилась на первой строчке. Подняла глаза на меня.
– Откуда... – голос сорвался. – Откуда вы...
Миша подпрыгивал рядом, пытаясь заглянуть в письмо.
– Мам, что там? Что написано? Это от папы? Он ответил?
Лена молчала. Читала дальше. По щекам текли слёзы – беззвучно, медленно.
Потом опустилась на корточки. Обняла сына. Прижала к себе крепко, так, что он даже пискнул.
– Это тебе, – прошептала она. – От папы. Он написал.
Миша вырвался из объятий. Схватил письмо. Начал читать вслух, по слогам, водя пальцем по строчкам.
– «Сы-нок. Пись-мо дош-ло. Здесь всё хо-ро-шо...»
Он читал медленно, запинаясь. Но не останавливался. Слово за словом. Строчка за строчкой.
«Молодец, что учишься».
«Горжусь тобой».
«Береги маму».
На последних строчках он замолчал.
– Мама, – сказал он тихо. – Он меня слышит. Папа меня слышит.
Лена плакала. Не скрываясь, не отворачиваясь.
Она посмотрела на меня.
В её глазах не было вопросов. Ни одного. Она всё поняла. Или не поняла – но решила не спрашивать.
Там была только благодарность. Усталость. И что-то ещё – то, чему я не знала названия. Может быть, облегчение. Может быть, надежда.
– Спасибо, – сказала она. Одно слово. Но в нём было всё.
Я кивнула.
– С наступающим.
И пошла вниз по лестнице.
Миша догнал меня на втором этаже.
– Тётя!
Я обернулась.
Он стоял на площадке, прижимая письмо к груди. Маленький, в той самой куртке на вырост. Без шапки – выбежал, как был, в домашних тапках.
– Спасибо, – сказал он. – Вы хороший почтальон. Вы доносите письма туда, куда нужно.
Я хотела что-то ответить. Не смогла.
Просто кивнула и пошла дальше.
За спиной хлопнула дверь подъезда.
Снег падал всё гуще. Крупные хлопья ложились на плечи, на волосы, на ресницы.
До Нового года оставалось девять часов.
У синего почтового ящика я остановилась.
Тот самый ящик. В который пять дней назад мальчик опустил письмо отцу на небо.
Теперь письмо нашло своего адресата.
И ответ – тоже.
Я постояла минуту. Просто смотрела. Снег облепил ящик, сделал его белым. Только щель для писем темнела, как вход в другой мир.
Мир, где письма доходят везде. Даже туда, куда нельзя.
Пошла домой.
Поднялась на свой этаж. Открыла дверь. Вошла в пустую квартиру.
Но впервые за много лет – не почувствовала пустоты.
Где-то внутри – в груди, в том месте, где обычно ноет одиночество – было тепло. Странное, новое ощущение. Как будто кто-то зажёг свечку в тёмной комнате.
Я села у окна. Синий ящик был виден отсюда – маленький, занесённый снегом.
Может быть, дело не в том, чтобы получать письма.
Может быть, дело в том, чтобы отправлять.
Завтра – новый год. Новый год, в котором где-то на Строителей, четырнадцать, мальчик будет знать, что папа его слышит. Что папа им гордится. Что папа любит.
А его мама – бледная, уставшая, одинокая – будет обнята. Потому что так написал папа.
Иногда чудеса не падают с неба.
Иногда их делают обычные люди. Уставшие почтальоны с жёлтыми от штемпельной краски пальцами. Одинокие женщины в пустых квартирах. Те, кто знает, как болит отсутствие.
Иногда письма в никуда получают ответ.
И это меняет всё.
Не только для того, кто получает.
Для того, кто отправляет – тоже.
Я смотрела на снег за окном.
С Новым годом, Миша.
С Новым годом, Лена.
С Новым годом – мне.