Крещение на Урале.
Автомобиль всколыхнулся на очередной выбоине, и Катя невольно стукнулась виском о ледяное стекло. Она скривилась, потерла онемевшее место и снова погрузила взгляд в пейзаж за окном. Вне машины тянулся всё тот же однообразный мир. Хмурые ели, белое безмолвие снега, редкие берёзы, согнувшиеся под ледяной тяжестью налип. Солнце уже клонилось к краю земли, и длинные сизые тени от деревьев ложились поперёк дороги, словно барьеры из холода.
— Ещё долго? — раздался с заднего сиденья голос Вани.
— Минут двадцать, — отозвался отец, не отрывая глаз от заснеженной колеи. — Потерпи, чемпион.
Ваня тяжело вздохнул, но не стал спорить. Катя успела заметить в зеркале его бледное лицо с синеватыми полукругами под глазами. Укачало. Она и сама чувствовала, как подкатывает тошнота.
Последние два часа они ехали по разбитой грунтовке, и старый универсал скрипел, раскачивался и вздрагивал, точно утлая лодчонка в непогоду.
— Серёж, может, остановимся? — тихо спросила мать. — Ваню совсем мутит.
— Где тут останавливаться? — отец мотнул головой в сторону обочины. — Сугробы по пояс. Доедем — там и отдохнёте.
Катя отвернулась к окну. Ей было пятнадцать, и она ещё помнила времена, когда отец умел не только слушать, но и слышать.
Теперь же он всё больше напоминал паровоз — массивный, непреклонный, неумолимо движущийся по раз и навсегда проложенному пути. И на эту поездку он тоже настроился с железным упрямством. Ехать было необходимо. Написала баба Нюра. Совсем одна. Двадцать лет не виделись, а ей уже за девяносто. Письмо пришло в декабре — настоящее, бумажное, в конверте со старой маркой, каких Катя раньше и не видывала.
Почерк прыгал, буквы плясали, чернила кое-где расплылись влажными пятнами. Приезжайте на Крещение. Дорогу помнишь? Нюра. Отец помнил — он проводил здесь лето в детстве, когда родители отправляли сына «на воздух». Дорога сузилась. Снежные стены по краям поднялись почти до окон, и казалось, будто машина плывёт по бесконечному белому тоннелю.
— Вон, смотрите, — сказал отец. — Дома.
Катя вгляделась. Среди тёмных стволов елей проступили угрюмые силуэты — три избы, выстроившиеся в ряд вдоль дороги. Две из них явно опустели: крыши провалились, окна забиты досками, а у порогов сугробы лежали нетронутыми, девственными. Из трубы третьей тянулась в морозное небо жидкая, серая струйка дыма. Машина остановилась у калитки. Катя вышла первой и на мгновение задохнулась — мороз ударил в лёгкие, обжёг изнутри. После душного салона воздух казался состоящим из острых ледяных игл.
Она огляделась. Деревня притулилась в глубокой котловине меж двух поросших лесом холмов. Тишина давила на уши — густая, абсолютная, без единого звука или шороха. Лишь дым из трубы ближней избы медленно шевелился на ветру. Скрипнула калитка, и на крыльце возникла фигура в тёмном, наглухо завязанном платке.
Баба Нюра оказалась маленькой — Кате по плечо — и сухой, будто вяленная на солнце рыба. Лицо её было испещрено глубокими морщинами, глаза — водянисто-серыми, настороженными.
— Добрались? — произнесла она вместо приветствия. Голос был низким, хриплым, почти мужским. — Заходите, мороз.
Она развернулась и скрылась в тёмном проёме двери. Катя переглянулась с матерью. Та лишь пожала плечами и мягко подтолкнула сына к крыльцу.
Внутри дом оказался тесным и сумрачным. Одна комната, отгороженная ситцевой занавеской от крохотной кухоньки. Печь занимала добрую четверть пространства, но жар от неё едва ощущался — лишь слабое, дрожащее тепло, отгоняющее сырую прохладу. В красном углу темнели иконы, почерневшие от времени и копоти. Лампадка перед ними не горела. Баба Нюра молча указала на широкую лавку у стены. Семья расселась: Катя с братом — на лавке, родители — на принесённых табуретках. Старуха возилась у печи, позвякивая чугунками.
— Щи будете? — спросила она, не оборачиваясь. — Только утром варила, разогрею.
— Будем. Спасибо, — ответил отец.
Катя разглядывала комнату. Вдоль стен тянулись полки с немудрёной утварью. У окна стоял стол, застеленный потёртой, выцветшей клеёнкой. Пахло дымом, чем-то травяным и ещё чем-то неуловимым — тяжёлым, сладковатым, как запах прелых осенних листьев. Ваня прижался к ней боком.
— Тут страшно, — прошептал он.
— Не выдумывай, — буркнула Катя, хотя смутная тревога шевельнулась и в ней самой.
Баба Нюра поставила на стол глубокую миску с дымящимися щами и положила рядом деревянные ложки.
— Ешьте, — сказала она. — Потом говорить будем.
Щи оказались жидкими, с редкой капустой и кусочками какого-то жёсткого мяса. Катя ела без аппетита, украдкой поглядывая на старуху. Та сидела на краешке лавки у печи и смотрела на них не моргая, не шевелясь — точно сова.
Отец доел первым и отложил ложку.
— Спасибо, баба Нюра. Хорошо доехали, слава богу. Вы как тут?
— Живу, — коротко ответила старуха.
— Соседи-то есть?
— Были. Теперь нету. Кто помер, а кто уехал. Одна я осталась.
— А как же вы зимой-то? Дорога вон какая.
— А я привыкшая.
Отец замолчал. Катя видела, что он не знает, как продолжать. Баба Нюра не помогала — сидела и смотрела. Мать прокашлялась.
— Мы, Анна Степановна, завтра хотели бы на озеро сходить, Крещение всё-таки, искупаться…
Катя заметила, как вздрогнули плечи старухи. Едва уловимо, но вздрогнули.
— На озеро? — переспросила баба Нюра. Голос её не изменился, но в нём появилась какая-то новая струна — напряжение, осторожность.
— Да, Сергей очень хотел. Для здоровья, говорит, полезно.
— Глухое озеро, — сказала старуха. — Версты две через лес.
— Так мы дойдём, — отец улыбнулся. — Я же в детстве туда бегал, помню.
Баба Нюра медленно, словно с усилием, покачала головой.
— Не надо бы.
— Почему?
Старуха помолчала, потом поднялась, подошла к окну и замерла, глядя на синеющие за стеклом сумерки.
— Прорубь должна чистой быть, — сказала она наконец. — Правильно, вырубленной.
— А кто её нынче вырубал?
— Не знаю. Чужой кто-то был на прошлой неделе. Рыбачить ходил.
— И что? — спросил отец.
— И не вернулся.
Тишина повисла над столом густым, тяжёлым пологом. Ваня перестал ёрзать. Катя почувствовала, как внутри у неё что-то сжалось в холодный комок.
— То есть заблудился? — осторожно спросила мать. — Может, заблудился?
Баба Нюра отвернулась от окна.
— А может, и нет. Может, озеро забрало.
Отец хмыкнул.
— Это вы о чём, баба Нюра?
Старуха подошла к нему вплотную. Маленькая, сгорбленная, но взгляд её был твёрдым и острым, как старый гвоздь.
— Коль полезете, запомни: в глубину не смотреть. В прорубь нырнул — и сразу обратно. Назад не оглядываться. Понял?
— Понял, понял, — отец улыбнулся снисходительно, успокаивающе. — Мы осторожно, баба Нюра, не беспокойтесь.
Старуха снова покачала головой — медленно, устало — и отошла к печи. На этом разговор об озере закончился.
Вечером, когда расстилали принесённые из машины спальники, баба Нюра уступила гостям свою кровать, а сама устроилась на печи. Катя шепнула матери:
— Мам, а мы точно пойдём?
— Конечно, чего бояться? Озеро как озеро. Старуха всю жизнь одна прожила, вот и чудится ей всякое.
Катя кивнула, но сон не шёл к ней долго. Она лежала в темноте, слушая храп отца и сопение брата, и думала о словах бабы Нюры. В глубину не смотреть. Назад не оглядываться. Простое предостережение — почему же от него становилось так неспокойно на душе? Когда она наконец уснула, ей снился лёд — толстый, синеватый, полупрозрачный, а под ним что-то тёмное, шевелящееся, тянущееся к ней сквозь толщу воды.
Утро Крещения выдалось ясным и звонко-морозным. Катя проснулась от холода. Печь за ночь остыла, и дыхание тут же превращалось в пар. Она выбралась из спальника и поёжилась — пол жёг ноги даже сквозь шерстяные носки. Баба Нюра уже не спала. Она сидела у окна и смотрела наружу, на белёсое зимнее небо. Катя заметила, что губы старухи беззвучно шевелятся, будто она ведёт тихую беседу с невидимым собеседником.
— Доброе утро, — сказала Катя.
Старуха медленно повернула голову.
— Идёте, значит. Папа хочет. Папа хочет, — повторила она. Помолчала. — Ну, дело ваше.
Она поднялась, захрустев суставами, и начала неспешно возиться у печи.
К тому времени, как проснулись остальные, на столе уже стояла каша — густая, пшённая, сдобренная топлёным маслом. Ели молча. Баба Нюра не присоединялась. Всё так же стояла у окна, глядя в белое безмолвие за стеклом. После завтрака стали собираться. Отец был оживлён, полон решимости и энергии — Катя давно не видела его таким. Он проверял рюкзак, укладывал термос с чаем, полотенца, сменную одежду.
— Все готовы? Ну, тогда пошли.
Баба Нюра проводила их до калитки. Когда Катя проходила мимо, старуха вдруг схватила её за рукав. Пальцы её были сухими и цепкими, как птичьи когти.
— Ты, — прошептала она так тихо, чтобы другие не услышали. — Ты смотри. Если увидишь — уводи сразу. Поймёшь. Только не стой, если увидела, и других уводи.
Она отпустила Катю так же внезапно, как и схватила, и отступила назад. Катя догнала семью, оглянувшись через плечо. Баба Нюра стояла у калитки — маленькая, тёмная, одинокая фигурка на ослепительно-белом снегу.
Тропа начиналась за крайним, давно заброшенным домом с провалившейся крышей и пустыми глазницами окон. Снег здесь был глубоким, по колено, но кто-то уже протоптал узкую, едва заметную дорожку. Отец шёл первым, прокладывая путь. За ним — мать, потом Ваня. Последней — Катя. Лес сомкнулся вокруг них почти сразу. Ели стояли тесно, сплетаясь вершинами в сплошной тёмный полог, и скупой солнечный свет едва пробивался сквозь хвою. Тишина здесь была ещё глубже, ещё плотнее, чем в деревне. Ни птичьего свиста, ни шороха ветра, ни скрипа ветвей — только монотонный хруст снега под ногами.
— Красиво тут, — сказал отец, не оборачиваясь. — Я помню, в детстве бегал сюда за грибами. Лисичек было — хоть косой коси.
Ему никто не ответил. Ваня тяжело сопел, стараясь попадать в следы взрослых. Мать шла молча, кутаясь в шерстяной платок. Катя смотрела по сторонам. Ей неотступно казалось, что лес за ними наблюдает. Это было глупое, детское чувство, и она старалась отогнать его прочь.
Минут через сорок деревья неожиданно расступились, и перед ними открылось озеро. Оно было невелико — метров триста в поперечнике — и почти идеально круглым. Ели тесным кольцом окружали его, отражаясь в полированной поверхности льда. Озеро лежало неподвижно, как огромное матовое зеркало, забытое в лесной глуши. В самом его центре чернела прорубь.
— Вот и пришли, — отец улыбнулся и уверенно зашагал к кромке льда.
Катя задержалась на берегу. Что-то было не так с этим озером, но она не могла понять — что именно. Слишком тихо. Слишком гладко. Она посмотрела на лёд — толстый, голубовато-белый, местами исчерченный паутиной тонких трещин. Обычный зимний лёд. И всё-таки…
— Кать, ты идёшь? — крикнул отец.
Она вздохнула и ступила на замёрзшую поверхность. Лёд держал крепко, уверенно. Катя шла последней, внимательно вглядываясь под ноги. Трещины были мелкими, поверхностными. Отец был прав: толщина — сантиметров тридцать, не меньше. По такому могла бы проехать и машина.
Прорубь оказалась ближе, чем казалось с берега. Вырублена она была неаккуратно, неровно — края рваные, в одном месте лёд отколот длинным острым клином. А вода внутри… Катя остановилась. Вода была чёрной. Не тёмно-синей, как бывает в омутах, а именно чёрной — непрозрачной, глухой, словно жидкий дёготь.
— Глубокое тут, видать, — сказал отец, наклоняясь над прорубью. — Дна совсем не видно.
— Серёж, может, не надо? — мать поёжилась. — Холодно ведь. И вода какая-то…
— Какая вода? Обычная вода. Просто здесь глубоко.
Он начал раздеваться. Снял куртку, свитер, футболку. На морозе его кожа мгновенно покрылась гусиной кожей. Катя отвела взгляд и снова посмотрела на лёд вокруг. Трещины. Она моргнула. Ей показалось, что одна из них — тонкая тёмная линия метрах в пяти от них — сдвинулась.
Она готова была поклясться, что минуту назад этой трещины здесь не было.
— Пап, — начала было она, но её слова потонули в громком плеске.
Отец нырнул в прорубь, громко ахнув от шока ледяной воды, и выскочил обратно почти мгновенно, фыркая и смеясь сквозь судорожные всхлипы.
— Ох, крещенская, ух, как бодрит!
Он выбрался на лёд, приплясывая на месте, похлопывая себя по бокам.
— Надюш, ну давай, один раз в году!
Мать покачала головой, но с покорной улыбкой начала расстёгивать пуговицы куртки.
Катя снова перевела взгляд на ту трещину. Она была на прежнем месте. Или нет? Ей казалось, что она стала ближе — сантиметров на двадцать, не больше. Но всё-таки… Мать осторожно опустилась в воду, крепко держась за зазубренный край льда. Окунулась с головой и вынырнула, шумно и прерывисто задыхаясь.
— Холодная, Господи, какая холодная…
Она выбралась, дрожа всем телом, зубы её выбивали мелкую дробь.
Отец помог ей вытереться грубым полотенцем. Ваня прятался за спиной сестры.
— Я не хочу, — прошептал он. — Я не полезу.
— Ну давай же, чемпион, — отец, уже одетый, подошёл к ним. — Три секунды. Нырнул — и вылез. Ты же мужчина.
— Я не хочу!
— Вань, ну хоть ноги намочи. Это же святая вода. Бабушка расстроится, если узнает, что ты не искупался.
Катя почувствовала, как пальцы брата впились ей в ладонь. Она хотела что-то сказать, заступиться, отговорить отца, но тот уже решительным движением подхватил Ваню подмышки и понёс к чёрному провалу.
— Папа, папа, не надо! — Ваня забился, болтая ногами.
— Три секунды, чемпион. Раз!
Он опустил сына в воду. Ваня взвизгнул пронзительно, на самой высокой, надрывной ноте. Отец окунул его с головой на мгновение и тут же вытащил.
И в этот самый миг Катя увидела.
Трещины подо льдом пришли в движение. Все сразу. Они тянулись к проруби — десятки тонких чёрных нитей, сходившихся к центру, словно спицы колеса. Они ползли медленно, но неуклонно. И Катя поняла: это не трещины. Это были щупальца.
— Нам надо уходить, — сказала она, но её слова утонули в шуме и суете.
Отец заворачивал рыдающего Ваню в полотенце. Мать торопливо одевалась, отвернувшись от колючего ветра.
— Надо уходить! — закричала Катя уже громко.
Все повернулись к ней. Отец нахмурился.
— Кать, ты чего?
— Смотрите! Смотрите на лёд!
Они посмотрели. Катя видела, как меняются их лица — от недоумения к растерянности, от растерянности к холодному, щемящему страху. Нити подо льдом были повсюду. Они опутывали озеро густой, пульсирующей паутиной. Казалось, что под их ногами шевелится, пробуждается что-то огромное, древнее и слепое. Нити были разными — тонкие, как волос, и толстые, как рука ребёнка. Они переплетались, расходились и снова сходились, и все они неумолимо стягивались к проруби.
— Это что? — прошептала мать, и её шёпот прозвучал громче любого крика.
— Я не знаю. Пойдёмте к берегу. Сейчас же.
Отец схватил рюкзак. Мать подхватила дрожащего Ваню, и они быстрыми, скользящими шагами двинулись к берегу, к тому месту, откуда пришли, — и замерли. Между ними и спасением тянулась широкая полоса, метра три, сплошь покрытая чёрными нитями. Они лежали так густо, что лёд под ними казался совершенно чёрным. И он был тонким. Катя видела, как поверхность прогибается, как в местах особо плотного переплетения проступает чёрная, маслянистая вода.
— Там не пройти, — сказал отец. Голос его был хриплым, чужим. — Нам надо искать обход.
Он повёл их вправо, вдоль этой невидимой, но ощутимой границы. Катя шла, не отрывая глаз ото льда. Нити ползли медленно, но заметно. Они огибали их, тянулись по сторонам, смыкаясь за спиной, как живое кольцо. Круг сужался.
— Папа, — сказала она, и голос её не дрогнул, — они нас окружают.
Отец остановился, окинул взглядом пространство вперёд, назад, по сторонам. Чёрная сеть была повсюду. Она оставляла лишь небольшой пятачок чистого, белого льда вокруг них — метров десять в поперечнике. Ловушка захлопнулась.
— Не двигайтесь, — тихо сказала Катя. Она вспомнила: нити замедлились, когда они стояли у проруби. — Когда мы стоим на месте, они ползут медленнее.
— Откуда ты знаешь? — Отец смотрел на неё с отчаянием человека, хватающегося за соломинку.
— Я вижу. Смотри, вон та, слева. Когда мы шли, она двигалась быстро. Сейчас почти остановилась.
Они замерли, превратившись в ледяные изваяния. Ваня всхлипывал на руках у матери, уткнувшись мокрым лицом в её плечо. Отец тяжело, шумно дышал. Катя следила за нитями. Они и правда замедлились, но не остановились полностью. Кольцо продолжало сжиматься, просто теперь — неторопливо, неотвратимо.
— Наверное, на тепло реагируют, — проговорила она вслух. — И на вибрацию. Когда Ваня залез в воду, они все рванули к проруби.
— Это что, зверь какой-то? — спросила мать дрожащим, но собранным голосом.
— Я не знаю. Не похоже на зверя.
Катя огляделась. Берег, с которого они пришли, был отрезан начисто. Но озеро круглое. Она посмотрела на противоположную сторону, где ели чёрной стеной подступали к самой воде. Там тоже виднелись нити, но реже. И между ними… Катя прищурилась. Между ними был просвет — узкий, извилистый коридор чистого льда, буквально полметра шириной. Он тянулся от самого края их пятачка к дальнему, тёмному берегу.
— Вон там, — она указала пальцем. — Видите? Полоса без этой… дряни.
— Если пойти по ней — это метров сто, — оценил отец. — Если оступимся…
— Но если останемся здесь, они нас окружат полностью, — закончила за него мать. Она прижала к себе Ваню. Катя видела, как она борется со страхом, заставляя себя мыслить трезво. — Ну, идём, — сказала она наконец. — Кать, веди.
Катя ступила на узкий коридор первой. Лёд под ногами был твёрдым и чистым, без единой чёрной черты. По бокам, в полуметре от её ступней, они пульсировали, шевелились, тянулись к живому теплу. Она заставила себя не смотреть на них.
— Идите за мной след в след. Не торопитесь, но и не останавливайтесь.
Она двинулась вперёд. Шаг. Ещё шаг. Коридор извивался между густыми скоплениями нитей, как тропинка в трясине. Катя просчитывала путь на два-три шага вперёд, стараясь держаться строго посередине. Сзади послышался скрип снега под тяжёлыми шагами отца. Мать что-то беззвучно шептала Ване, вероятно, молитву или ласковые слова. Катя не оборачивалась. Она вспомнила наказ бабы Нюры: «Назад не оглядываться». Тогда он казался странным. Теперь смысл его проступал ясно и жутко.
Коридор сужался. В одном месте нити подступили так близко, что Катя едва не задела их носком ботинка.
— Осторожнее здесь, — бросила она через плечо. — Очень узко.
Она протиснулась и услышала за спиной сдавленное оханье отца, пробирающегося следом. Потом раздался тонкий, обрывающийся вскрик матери.
— Мам?
— Всё хорошо… просто споткнулась.
Катя продолжила путь. До берега оставалось метров тридцать. Она уже различала отдельные ветки елей, тёмные, застывшие, смыкавшиеся над узкой полоской снега у воды. И вдруг позади раздался треск. Негромкий, влажный, похожий на звук ломающейся хворостины. Катя обернулась — против воли, против всех инстинктов и предостережений.
Ваня лежал на льду. Его правая нога по колено провалилась в чёрную воду. Толстая, жгутообразная нить тугим кольцом обвила его валенок. Мальчик кричал, пытаясь вырваться, а мать, бледная как снег, держала его за руки и тянула к себе.
— Держись!
Отец бросился к ним.
Катя рванулась обратно, но замерла на краю коридора. Она видела: нити вокруг места провала пришли в яростное движение. Они стягивались со всех сторон, ползли к месту, где лёд проломился, где сочилось тёплое, живое. Ваня порезал ногу об острый край.
— Вытаскивайте же быстрее! — крикнула она, и её голос сорвался.
Отец схватил сына подмышки и дёрнул со всей силы. Нить не отпускала. Она лишь туже обвилась вокруг ноги, втягивая валенок глубже. Ваня визжал уже не от страха, а от настоящей, дикой боли. Отец рванул ещё раз, с рычанием отчаяния. Раздался мерзкий, чавкающий звук, и Ваня вылетел из валенка, как пробка. Валенок вместе с клочьями штанины остался в чёрной пасти пролома, и нить мгновенно, с жадным шлепком утащила его под лёд.
— Бегом! К берегу!
Они побежали, уже не разбирая дороги, не глядя под ноги. Катя слышала, как трещит и прогибается лёд за спиной, как чавкает и бурлит вода, как сотни нитей рвутся к ним, к теплу, к жизни. Она чувствовала их судорожное шевеление прямо под тонкой коркой льда под своими подошвами.
Наконец берег. Катя прыгнула, приземлилась на четвереньки, ободрав ладони о колючий наст. Следом свалились мать с Ваней, а потом и отец. Они отползали от кромки, задыхаясь, не в силах подняться, не в силах вымолвить слово. И тогда Катя оглянулась.
Всё озеро, от берега до берега, было чёрным. Нити покрывали его целиком, переплетаясь и пульсируя в такт какому-то неведомому пульсу. Они сходились к прорубе, как вены к сердцу. И в самой проруби что-то шевелилось. Что-то огромное, тёмное, медленно поднимающееся из глубин. Потом нити замерли, замедлили свой бег и словно опали, ослабли. И через минуту озеро снова было белым, чистым, безмолвным. Лишь прорубь по-прежнему темнела в центре. Чёрная, неподвижная, глухая.
Обратный путь они не запомнили. Катя лишь смутно понимала, что шли они долго и мучительно, через незнакомый, глухой лес, по колено в рыхлом снегу, без тропы и надежды. Отец нёс Ваню на руках. Мальчик уже не плакал, только мелко, непрестанно дрожал. Его босая, исцарапанная нога посинела от холода. Мать замотала её своим шарфом, но это почти не помогало. Солнце, спрятавшееся за тучами, уже клонилось к раннему зимнему закату, когда они наконец вышли к деревне. С другой стороны, не с той тропы, по которой уходили утром.
Три избы стояли угрюмыми силуэтами на фоне багровеющего, тяжёлого неба. Дымок, тонкий и упрямый, поднимался всё из той же единственной трубы. Баба Нюра ждала их у калитки. Она стояла неподвижно, опираясь на самодельную клюку, и смотрела, как они, спотыкаясь, приближаются. Ничего не спросила. Просто развернулась и пошла к дому, жестом, не терпящим возражений, велев следовать за собой.
В доме было натоплено, жарко и душно. Старуха молча забрала Ваню из ослабевших рук отца, усадила на лавку у раскалённой печи и укутала тяжёлым, пропахшим дымом тулупом. Поставила перед ним жестяную кружку с чем-то дымящимся и терпко пахнущим.
— Пей, — сказала она. — Маленькими глотками.
Ваня послушно отпивал, и страшная дрожь в его теле начала понемногу утихать. Катя опустилась на лавку рядом. Ноги её не держали. Она разглядывала свои ладони, исполосованные мелкими кровавыми царапинами. Боли она пока не чувствовала — лишь оглушающую, ватную пустоту.
Отец стоял посреди комнаты, огромный и вдруг беспомощный. Он был мертвенно бледен, губы плотно сжаты. Катя видела, как ходят желваки на его скулах.
— Что это было? — вырвалось у него, глухо и хрипло.
Баба Нюра не ответила. Она возилась у печи, грела воду в чугуне, доставала чистые, грубые тряпицы.
— Что это было?! — повторил отец, и его голос сорвался на крик, полный бессильной ярости и ужаса.
Старуха обернулась и спокойно, устало посмотрела на него.
— Озеро, — сказала она. — Озеро.
— Там что-то живое! Оно чуть не утопило нас! — не унимался отец.
— Озеро, — повторила баба Нюра, и в её голосе прозвучала незыблемая, древняя уверенность. — Оно всегда там было. Таким и будет.
Отец открыл рот, чтобы сказать ещё что-то, но мать тихо положила ему руку на плечо.
— Потом, Серёж, — прошептала она. — Всё потом.
Вечером, когда дети уснули — Ваня на тёплой лежанке печи, а Катя на лавке рядом, — взрослые сидели за столом. Керосиновая лампа горела тускло, отбрасывая на стены пляшущие, длинные тени. Баба Нюра налила всем в кружки горячего чая с горьковатыми травами.
— Ну, рассказывайте, — сказала она.
Отец начал говорить. Сбивчиво, путано, перескакивая с одного на другое: прорубь, чёрная, как смоль, вода, нити подо льдом, как они сжимались, как отрезали путь, как Ваня провалился, и как его валенок ушёл в черноту… Старуха слушала молча, не перебивая, лишь изредка кивая, как будто слышала давно знакомую историю. Когда он замолчал, опустошённый, она долго смотрела в свою кружку, на колеблющееся отражение пламени.
— Мой дед называл его Плетень, — сказала она наконец. — Или Корень. По-разному называли. Оно там давно. Дольше, чем люди помнят.
— А что это? — спросила мать, и её голос был тих и робок. — Зверь какой-то?
— Я не знаю. Мой дед сказывал, что оно — как гриб. Грибница под землёй, а шляпка — только верхушка. Так и тут. То, что вы видели, — только верхушка. А само оно — глубоко на дне. А может, и глубже.
— Но почему оно… напало на нас?
— Не напало, — покачала головой старуха. — Оно тянется к теплу. Как корни к воде тянутся. К жизни.
— Но люди же всегда здесь жили, — вступил отец. — Я же сам в детстве в этом озере купался! Почему раньше-то ничего?
— Раньше люди знали, — перебила его баба Нюра. — Прорубь надо правильно рубить. До рассвета, пока солнце не встало. И уходить сразу, не задерживаться. Тогда оно не просыпается. Не чует.
— А что же с этой прорубью?
— А эту чужой рубил. Я ж говорила. На той неделе рыбак приехал. Я ему сказала: «Не ходи». А он не послушал. Думал, старуха из ума выжила.
Отец провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость и страх.
— А почему вы не сказали вчера? Прямо, ясно? «Не ходите!»
— Так я и сказала, — тихо ответила старуха. — Ты не услышал.
Катя, которая не спала, а лишь притворялась, слышала, как отец шумно, сдавленно выдохнул. Он хотел возразить. Она знала это. Хотел сказать, что предупреждение было слишком туманным, что старуха должна была настаивать… но ничего не ответил. Потому что она и правда сказала. А они не послушали.
— Мы завтра поедем, — сказал он вместо этого, глухо. — Рано утром.
— Уезжайте, — просто согласилась баба Нюра.
Катя закрыла глаза, когда взрослые поднялись из-за стола, и старалась дышать ровно.
Утро было серым, низким, хмурым. Небо нависло тяжёлым свинцовым пологом, сулящим новый снегопад. Семья собиралась в тяжёлом, давящем молчании. Ваня не отходил от матери ни на шаг, вцепившись в полу её куртки. На его ноге красовался толстый шерстяной носок поверх чистых бинтов — баба Нюра перевязала порез какой-то тёмной, пахучей мазью. Катя вышла из избы последней. Она задержалась в дверях, окидывая взглядом тесную, пропахшую дымом и сушёными травами комнату. Баба Нюра стояла у печи — так же, как вчера, как позавчера. Маленькая, сухая, недвижная, часть этого дома и этой тишины.
— Спасибо, — сказала Катя.
Старуха кивнула.
— Ты умная, — произнесла она вдруг, негромко. — Ты видела. Это хорошо.
Катя не нашлась, что ответить. Просто кивнула в ответ и вышла на крыльцо, щурясь от ослепительной белизны снега.
Машина завелась с третьей попытки. Мотор капризничал, захлёбывался на лютом морозе. Отец ругался сквозь стиснутые зубы, снова и снова поворачивая ключ. Наконец двигатель заурчал, неуверенно, но ожил. Они тронулись. Баба Нюра стояла у калитки. Не махала рукой, не улыбалась. Просто стояла и смотрела, как машина разворачивается, выезжает на ухабистую дорогу и медленно скрывается за первым же поворотом. Катя обернулась, прильнув к холодному стеклу заднего окна. Маленькая тёмная фигура на белоснежном поле становилась всё меньше, меньше, пока вовсе не растворилась в серой дымке утра.
Они ехали молча. Отец неотрывно смотрел на дорогу, мать — в своё окно. Ваня спал, привалившись к сестре мокрой от сна щекой. Где-то через полчаса Катя тоже посмотрела в окно. Просто так, чтобы отвлечься от гудящей в голове пустоты. За стеклом тянулся всё тот же уральский лес — ели, берёзы, бесконечные сугробы. Всё как два дня назад. И вдруг она увидела. Под снегом, вдоль самой кромки дороги, тянулись тонкие, едва заметные тёмные линии. Может, корни деревьев. Может, тени от голых ветвей. Они шли параллельно дороге, изгибались, переплетались между собой…
Катя моргнула. Присмотрелась. Линии исчезли. Снег был девственно чист, однородно бел. Она медленно отвела взгляд от окна. Ваня заворочался во сне, и она машинально, по-матерински погладила его по стриженым волосам. За окном начал падать снег. Сначала редкие хлопья, потом всё гуще, плотнее, завесой, укрывающей землю новым, чистым слоем, скрывающим следы, колеи, саму дорогу. До самой Перми Катя больше не смотрела в окно.
Той весной Ваня тяжело болел трижды. Врачи разводили руками — анализы в норме, патологий нет, а у мальчика — немотивированная слабость, температура и озноб, пробирающий до костей. К лету это странно прошло, словно и не бывало. Катя же иногда видела сны об озере. Во снах она шла по льду одна, без семьи, и под ногами у неё тихо шевелились чёрные нити. Они не пытались схватить её, не тянулись к ней. Они просто были рядом. Сопровождали.
А баба Нюра умерла в марте. Они узнали об этом от дальних родственников, тех, что жили в райцентре. Она ушла тихо, нашла своё место на кладбище рядом с давно умершим мужем. Дом её остался стоять пустым, с заколоченными накрест досками окнами. Отец как-то предложил съездить, разобраться с наследством, каким бы скудным оно ни было. Мать сказала: «Потом». Но «потом» так и не наступило. Будто сама дорога туда, в ту белую тишину, затянулась льдом и забытьём.
#страшныеистории, #историянаночь, #жуткаяистория, #мистика, #ужасы, #тайна, #легенда, #сверхъестественное, #рассказ, #загадка