Продолжение. Начало здесь...
День третий. Американские горки
Она потащила меня в парк аттракционов.
– Я не люблю аттракционы, – сказал я. – Меня укачивает. И вообще это статистически опасно.
– Статистически опасно, – повторила она. – Ты сейчас серьёзно?
– Абсолютно.
– Ты за неделю – женился на незнакомке, купил лошадь, набил татуировку, и теперь боишься горки?
У неё была точка зрения. Горка называлась «Безумец». Три мёртвые петли, падение с высоты двадцатиэтажного дома, и скорость сто пятьдесят километров в час.
– Я не полезу, – сказал я.
– Полезешь.
– С чего ты взяла?
– Потому что пьяный ты смелее трезвого. И мне интересно посмотреть, как ты можешь.
Это было манипуляцией. Я это понимал. И всё равно встал в очередь. Орал все три минуты. Она тоже орала. Ветер бил в лицо, желудок подлетал к горлу, земля и небо менялись местами так быстро, что я перестал понимать, где верх.
Где-то между второй и третьей петлёй я схватил её за руку. Она не отпустила до самого конца.
– Ну как? – спросила она, когда мы вышли на ватных ногах.
– Ужасно.
– Хочешь ещё раз?
Я задумался. Сердце всё ещё колотилось. Ноги дрожали. Футболка прилипла к спине.
– Может быть.
Она улыбнулась. Не ухмыльнулась, не фыркнула – улыбнулась. По-настоящему.
– Прогресс, муж. Прогресс.
День четвёртый. Находки
Утром мы нашли видео. На нём я пьяный. Глаза стеклянные. Галстук на голове. Стоял на сцене караоке-бара и пел «My Way» Синатры.
Голос у меня, мягко говоря, не синатровский. Но толпа аплодировала. Марина в первом ряду снимала и хохотала так, что камера тряслась.
– Удали это, – попросил я.
– Ни за что. Это моя страховка на случай, если ты станешь знаменитым.
После обеда нашли чек из свадебного магазина. Фата, сорок долларов. Бутоньерка, двадцать. Две пластиковые короны с надписью «Жених» и «Невеста», по десять каждая.
– Короны? – переспросил я.
– В часовне Элвиса. Мы были королями вечера. Буквально.
Вечером – ещё одно видео. Мы стоим у фонтана Белладжио, мокрые по пояс (видимо, лезли в воду), и я говорю в камеру – «Эта женщина – самое невыносимое существо на планете. И я хочу провести с ней остаток жизни». Марина смотрела видео молча.
– Ты был очень пьяный, – сказала она потом.
– Очевидно.
– Люди говорят глупости, когда пьяные.
– Да.
– Это ничего не значит.
– Конечно.
Она не смотрела на меня. Я не смотрел на неё. Фонтаны за окном танцевали под какую-то оперу.
День пятый. Молчание
Последний полный день. Мы почти не разговаривали. Гуляли по Стрипу. Заходили в казино. Она играла в рулетку. Я стоял рядом и считал, сколько она проигрывает. Сидели в кафе, где она пила двойной эспрессо, а я свой вечный зелёный чай.
– Ты скучный, – сказала она вдруг.
– Знаю.
– Планируешь всё на пять лет вперёд.
– На десять.
– Боишься всего нового.
– Не всего. Процентов восьмидесяти.
Она помешивала кофе. Не смотрела на меня.
– А я устала, – сказала она тихо. – Всю жизнь бегу куда-то. Хватаю всё подряд. Отпускаю, не успев понять, что держала.
– Это плохо?
– Не знаю. Может, нужен кто-то, кто будет держать меня. Чтобы я не улетела.
– Звучит, как работа для очень терпеливого человека.
– Звучит, как работа для зануды, который планирует на десять лет вперёд.
Она подняла глаза. Я поймал её взгляд. Мы смотрели друг на друга, пока официант не принёс счёт.
– Слушай, – начал я.
– Не надо, – перебила она. – Пожалуйста. Давай не будем всё усложнять. Через два дня ты вернёшься к своим графикам и планам, я – к своему хаосу. Так будет правильно.
– Правильно?
– Логично. Ты же любишь, когда логично.
Я любил. Всю жизнь любил. Но сейчас логика почему-то казалась неубедительной.
Ночь перед отлётом
Я не мог уснуть. Марина спала на своей половине кровати. Мы так и делили её подушками всю неделю, как подростки в летнем лагере. Она дышала ровно, иногда что-то бормотала во сне. Лунный свет из окна лежал на её плече серебряной полосой.
Я смотрел в потолок и думал. О том, что через десять часов улечу и, скорее всего, никогда её больше не увижу. О том, что это правильно и логично. О том, что она слишком громкая, слишком быстрая, слишком непредсказуемая, слишком... всё.
О том, что пьяный, я – дурак и романтик, почему-то решил, что она и есть то самое.
Она повернулась во сне. Подушка-граница сдвинулась. Её рука оказалась рядом с моей. Почти касаясь. Я не убрал руку. И пролежал так до рассвета.
День шестой. Аэропорт
Её рейс раньше. Мой – через четыре часа. Мы стояли у выхода на посадку. Вокруг толпа, объявления на трёх языках, гул чемоданов по плитке. Она держала свой рюкзак – дурацкий, с нарисованным котом, и смотрела куда-то мимо меня.
– Ну, – сказала она. – Увидимся через тридцать дней. В мэрии.
– Увидимся.
– Принца я заберу. Найду, как перевезти. Это теперь дело принципа.
– Он твой. Я подарил.
– Пьяный подарил.
– Всё равно считается.
Пауза. Объявили посадку на её рейс.
– Было весело, – сказала она.
– Было странно.
– Это одно и то же, муж.
Она улыбнулась. Криво, быстро, будто сама себе не разрешала.
– Пока.
– Пока.
Она пошла к выходу. Тёмные волосы, рюкзак с котом, стук каблуков.
Остановилась. Обернулась.
– Эй.
– Да?
– Ты хороший, – сказала она. – Зануда, но хороший. Не теряйся.
И ушла. Быстро. Не оглядываясь. Я стоял и смотрел, как она исчезает в толпе. И думал – скажи что-нибудь. Беги за ней. Сделай хоть что-нибудь, чего не делал всю свою правильную, распланированную жизнь.
Не сделал. Сел в кресло. Достал телефон. Открыл фотографии из галереи – те самые, пьяные, счастливые, безумные. Смотрел на них четыре часа до своего рейса.
День тридцать первый. Мэрия
Москва встретила меня серым небом и пробками. Питер, говорят, встретил её дождём. Всё, как обычно. Всё, как должно быть.
Месяц прошёл странно. Я работал, ходил в спортзал, кормил кота, встречался с друзьями. Всё по плану. Всё по графику.
Только каждый вечер открывал телефон и смотрел на фотографию, где мы стоим у фонтана, мокрые и счастливые. Мы не переписывались. Не созванивались. Зачем? Всё было решено.
Мэрия в Москве выглядела буднично. Серое здание, очередь, запах бумаги и чьих-то духов. Марина уже ждала. Загорелая, видимо, ездила куда-то. Волосы короче. Или мне показалось?
– Привет, – сказал я.
– Привет.
– Как Принц?
– Живёт у подруги под Питером. Пасётся на лугу, толстеет и счастлив. Как ты.
– Я не толстею.
– Но и не на лугу.
Мы сели в очередь. Тишина. Странная, густая, как перед грозой.
– Слушай, – сказала она.
– Да?
– Нет, ничего.
Я смотрел на её руки. Кольца не было. Моё тоже лежало дома, в ящике стола. Рядом с чеком на Принца и фотографией из часовни Элвиса.
– Марина.
– М?
– Я думал о тебе. Каждый день. Это глупо. Мы знакомы неделю, и ту провели в полубреду. Но я думал о тебе каждый день. Просыпался и думал. Засыпал и думал. Это бесит.
Она повернулась. Смотрела на меня – внимательно, серьёзно.
– Я тоже, – сказала она тихо. – Меня тоже бесит.
– Ты громкая.
– Ты скучный.
– Мы не подходим друг другу.
–Вообще.
– По всем параметрам.
– По всем.
Пауза.
– Слушай, – сказал я. – А может... попробуем на трезвую голову?
Она смотрела на меня. Секунду. Две. Я уже решил, что сейчас она скажет что-нибудь разумное, типа «это плохая идея» или «нам нужно двигаться дальше».
Вместо этого она фыркнула. Тем самым коротким смешком, который я слышал всю неделю и вспоминал весь месяц.
– Ты идиот, – сказала она.
– Это да или нет?
– Это «пойдём отсюда, я знаю одно место, где делают нормальный стейк, и тебе придётся смотреть, как я его ем».
– Я вегетарианец.
– Я в курсе. Мне всё равно. Ты женился на мне вместе с моими стейками.
Я встал. Она тоже. Тётка в окошке крикнула: «Следующий! Воронов и Ковалёва!»
Мы переглянулись.
– В другой раз, – сказала Марина громко. – Мы тут... передумали.
Тётка посмотрела на нас поверх очков. Вздохнула. Видимо, тоже не первые такие.
– Следующий!
Мы вышли на улицу. Москва пахла выхлопами и осенними листьями. Марина взяла меня под руку – просто, естественно, будто делала это всегда.
– Значит, остаёмся женатыми? – спросил я.
– Пока да. На испытательный срок.
– И сколько он длится?
– Посмотрим. Лет пятьдесят. Может, шестьдесят. Там разберёмся.
Она улыбалась. Я тоже.
И впервые за тридцать пять лет мне не хотелось ничего планировать.
Через три месяца Марина переехала в Москву. Принц – тоже. Живёт на конюшне в Подмосковье, толстеет и счастлив. Мы навещаем его по выходным.
Татуировки, кстати, оказались не временными. Но мы решили, что это даже к лучшему.
А фламинго до сих пор стоит у нас в прихожей. Как напоминание, что иногда пьяный ты знает что-то, чего трезвый боится признать.