Есть люди, которые приходят к тебе только когда ты на дне. Не потому что хотят вытащить. А потому что им там уютнее.
Лене пятьдесят два, и она давно это поняла. Просто не хотела признавать.
Лена живёт аккуратно, по-человечески.
У неё чистая кухня, нормальный муж Саша, работа без геройств и без позора, и даже привычка покупать сыр не «по акции», а тот, который ей правда нравится.
И вот с этим сыром у неё всегда одна и та же история.
Стоит Лене зайти в хорошую полосу, как Ира пропадает. Не хлопает дверью, не ссорится, не объявляет бойкот. Просто начинает вести себя так, будто Лена переехала в другую страну и сменила имя.
Лена пишет ей утром: «Зайди вечером, сделала запеканку, как ты любишь, с корочкой». Ира отвечает ближе к ночи: «Ой, я закрутилась. Ты там держись».
Вот это «держись» Лена особенно любит. Как будто она на льдине посреди океана.
В пятницу Лена получает премию. Не миллионы, конечно, но приятно: закрывает кредит за холодильник и ещё остаётся на человеческие продукты, а не на макароны с водой. Она по дороге домой берёт нарезку, два вида оливок, банку хороших шпрот, лаваш, чай с бергамотом и маленький торт, чтобы не возиться.
На кассе смотрит на сумму и почему-то улыбается. Вроде взрослая женщина, а радуется, как будто ей дали медаль.
Дома Саша поддевает её, как всегда:
— Ну что, олигарх? — Тише. Скажешь громко — придёт налоговая и заберёт шпроты. — А Ире напишешь?
Лена морщится.
— А что Ира. У Иры на счастье аллергия. — Слушай, ну это уже похоже на твою народную примету.
Лена всё равно пишет. Не из надежды. Из привычки, как оплатить коммуналку: не хочется, но надо.
«У меня премия. Давай завтра кофейку попьём, я угощаю».
Ответ прилетает через три часа: «Ой, у меня дела. Ты молодец».
Саша читает через её плечо.
— «Ты молодец» звучит как «я тебя поздравляю издалека, чтобы не прилипло». — Не начинай, Саш. Она просто занята. — Конечно. Особенно когда у тебя премия и оливки.
Лена ставит на стол тарелки, режет лаваш, раскладывает шпроты, как будто это праздник для двоих, а не попытка доказать самой себе, что всё нормально.
Саша берёт одну шпротину и говорит тихо, без смеха:
— Ты же понимаешь, что она к тебе приходит только когда тебе плохо. — Ты преувеличиваешь. — Я наблюдаю.
Лена делает вид, что не слышит. Потому что слышит слишком хорошо.
На следующий день Лена сталкивается с Ирой в торговом центре, у павильона с бытовой химией. Ира стоит с корзинкой, как на посту, и выбирает средство для чистки плит.
— О, Ленчик. — О, Ира.
Ира смотрит на Лену оценивающе, как будто проверяет, не выросла ли та за ночь в цене.
— Ты чего такая… ухоженная? — В смысле? — Ну, не знаю. Свежая. Прямо будто тебя никто не трогает.
Лена смеётся, но внутри неприятно царапает. Ира всегда находит формулировку, после которой хочется или оправдаться, или умыться.
— Слушай, я тебе писала. Про кофе. — Ага, ага. У меня дел по горло. — Поняла.
Ира перекладывает в корзинку ещё один флакон.
— А я вот думаю, кому бы помочь. Душа просит доброго дела. — Ира, ты сейчас звучишь как объявление в подъезде. — Не смейся. Я серьёзно. Люди сейчас такие… сами не справляются. А я вот могу. Я как МЧС, только без формы. Приезжаю, разруливаю, уезжаю. И всем легче.
Лена смотрит на её корзинку: два чистящих средства, пачка салфеток, самый дешёвый чай и коробка печенья, где на упаковке нарисовано счастье, а внутри обычно крошки и обида.
Ира замечает взгляд.
— Я не жадная, если что. Просто умная. Деньги любят счёт. — Угу.
Ира склоняется ближе, понижает голос, будто сейчас скажет что-то важное:
— Лена, ты не обижайся, но когда у тебя всё хорошо, ты какая-то… самодостаточная. А когда у тебя беда — ты настоящая. Понимаешь?
Лена понимает. Очень даже понимает.
— Угу, — повторяет она и чувствует, как внутри поднимается смешное, злое желание.
Не скандалить. Не доказывать. Проверить.
Вечером Лена моет посуду. Саша вытирает стол, как всегда: быстро, старательно и с видом человека, которому сейчас скажут, что он не так держит тряпку.
— Саш, — говорит Лена. — М? — А если я Ире скажу, что у меня всё рухнуло? — В каком смысле? — В прямом. Скажу: муж ушёл, с работы попросили. — Лена… — Не бойся. Это эксперимент. — Ты сейчас звучишь как человек, который покупает «чудо-таблетку» на рынке.
Лена вытирает руки, садится. Говорит спокойно:
— Я хочу знать точно. Без догадок. — А если она разнесёт это по всем? — А если и разнесёт, то хоть полезное разнесёт. Пусть знают, что я тоже человек.
Саша смотрит на неё долго. Потом вздыхает.
— Делай как хочешь. Только без спектакля на три акта. И когда она будет приходить — я ухожу к Витьке. Не хочу в этом участвовать. — Договорились.
Лена берёт телефон. Дышит. И набирает Иру.
Ира отвечает быстро, словно сидит на телефоне и ждёт, когда у кого-то начнётся пожар.
— Ленчик, привет. — Ира… можно я без вступления. — Давай. — Саша ушёл. Сказал, что устал. — Так. — И на работе… мне сказали, что сокращение. Я сегодня забрала вещи.
Лена специально говорит буднично, как про хлеб. Чтобы не переиграть. Чтобы не дать Ире повод сказать: «Ну ты драматизируешь».
Ира делает паузу. И в этой паузе у неё будто включается мотор.
— Я сейчас у тебя. Слышишь? Я сейчас. Никуда не уходи. — Я дома. — Всё. Я лечу. И чай ставь. Хотя нет, не ставь, я сама. Только не начинай там себя накручивать. Я знаю, как ты умеешь.
Лена кладёт трубку и вдруг ловит себя на странной мысли: Ира даже не спросила, как она. Она спросила, чтобы куда-то ехать.
Саша берёт куртку.
— Ну? — Едет. — Конечно едет. Я к Витьке. Вернусь, когда напишешь.
Он уходит без упрёка. Просто уходит. И от этого Лене почему-то стыдно.
Ира прилетает через сорок минут, как по нормативу. В руках пакет, второй пакет, и ещё какой-то свёрток, будто она не утешать пришла, а переезжать.
На пороге сразу командует:
— Тапки где? — В шкафу. — Отлично.
Ира разувается, проходит на кухню. Вынимает из пакетов добычу: торт «Прага», две палки колбасы, упаковку сыра, две банки консервированных персиков и минералку.
— Я без этих твоих «попьём водички». Нужно нормальное питание, Ленчик. При стрессе мозг ест сахар.
Лена смотрит на «Прагу» и понимает: Ира принесла ровно то, что сама любит. И ни одной мелочи, которая нравится Лене. Ни капли.
Ира садится, смотрит на Лену сияющими глазами, будто та наконец принесла в дом что-то интересное.
— Так. Рассказывай. Он прям ушёл? Куда? К кому? — Сказал, что поживёт у друга. — У друга. Понятно. «У друга» у нас теперь так называется.
Лена ловит себя на том, что ей не нужно даже играть обиду. Ира сама всё дорисовывает.
— На работе сократили, — говорит Лена ровно. — Тоже классика. Всё сразу, да? Беда не приходит одна, как говорится. — Угу.
Ира хлопает ладонями по столу.
— Всё, Ленчик. Паники ноль. Ты со мной. Сейчас делаем чай, режем колбаску, едим торт, потом я звоню кое-кому. У меня есть человечек. У меня есть два человечка. Один в кадрах, второй в бухгалтерии. И оба любят, когда их просят по-человечески.
Лена достаёт чашки. Ира уже хозяйничает: открывает персики, ставит сыр, режет колбасу. Режет толсто. Как себе.
— Ира, ты уверена, что мне сейчас надо торт? — Надо. Ты сейчас слабая. Я вижу. Ты сейчас как котёнок в пакете. Но ничего, я тебя достаю.
Ира ест торт первой. Большой кусок. И запивает минералкой.
— Всё. Слушай меня. Ты завтра никуда не бежишь, ты сидишь тихо. А я двигаю процессы.
Лена кивает. И чувствует, как её распирает смесью стыда и странного облегчения.
Ира «двигает процессы» уже сейчас. Прямо с Лениным телефоном в руках, потому что «у тебя голос дрожит, ты не потянешь». Ира звонит, говорит, смеётся, вздыхает в нужных местах. В каждом разговоре она вставляет Ленино имя так, будто это пароль.
— Да, Свет, это я. У меня тут Лена, помнишь Лену? Да-да, та самая. Слушай, у неё ситуация. Прямо ситуация-ситуация. Нет, ты не представляешь. Муж ушёл, работу потеряла. Да, в один день. Сама в шоке. Я рядом, конечно. Я же не чужая.
Лена сидит, держит чашку и смотрит, как Ира ловко лепит из её жизни комок, который удобно катить по знакомым.
Через час на столе остаётся половина колбасы, пустая коробка от торта и баночка персиков, где плавает одинокий ломтик. Ира вытирает рот салфеткой, смотрит на Лену довольная.
— Всё, Ленчик. Завтра у тебя созвон. Слушай, только не включай из себя «я сильная, я сама». Сейчас можно быть слабой. Это даже полезно. Люди охотнее помогают, когда видят, что ты не из камня.
Лена улыбается криво.
— А когда я из камня, ты куда деваешься? — Ой, не начинай. Я же не про это. Просто… ну ты сама знаешь. Ты в хорошие дни такая… как будто у тебя всё под контролем. А с тобой тогда и поговорить не о чем.
Лена молчит. Ей хочется сказать: «Вот честно, Ира, ты сейчас себя слышишь?» Но она не говорит. Потому что эксперимент.
Ира встаёт, собирает пакеты.
— Я завтра забегаю. Только ты ничего не готовь, слышишь? Я сама принесу. — Ира, ты уже принесла. — Это так, стартовый набор. Ты сейчас не в ресурсе.
У двери Ира вдруг оборачивается и говорит почти ласково:
— Ленчик, спасибо, что позвонила. Я прям чувствовала, что тебе тяжело.
Лена закрывает дверь. Пишет Саше: «Ушла».
Через полчаса он возвращается, смотрит на пустой стол.
— Она съела почти весь торт. — Зато принесла колбасу, — отвечает Лена. — Колбасу она тоже почти съела.
Лена смеётся. Смех короткий, неприятный.
— Саш, не мешай. Мне надо дотянуть неделю.
Саша прищуривается.
— Ты сейчас звучишь так, будто уже что-то придумала. — Я ничего не придумала. Я просто хочу… посмотреть. — Посмотреть, как она радуется твоей беде? — Не говори так. — А как говорить?
Лена пожимает плечами.
— Никак. Просто живём.
Неделя превращается в сериал. Ира появляется каждый день, иногда утром, иногда после обеда. Саша заранее уходит — к Витьке, в гараж, просто гулять. У Иры не должно быть повода усомниться.
У неё всегда что-то в руках, но каждый раз это что-то такое, что Лена потом докупает нормальное.
Ира приносит печенье — а Лена ставит на стол сыр и орехи. Ира приносит растворимый кофе — а Лена достаёт банку молотого, потому что «ну не могу я это пить». Ира приносит лапшу быстрого приготовления и говорит: «Тебе сейчас самое оно», — а Лена варит макароны и режет туда остатки колбасы.
Ира каждый раз оживляется, когда Лена говорит жалобным голосом. И каждый раз скучнеет, когда Лена случайно смеётся.
— Ты чего улыбаешься? — Да так… вспомнила.
Ира поджимает губы, будто Лена нарушает правила игры.
— Ленчик, ты не спеши радоваться. Мужики они такие. Сегодня ушёл, завтра вернулся. А тебе надо сейчас думать о работе. О деньгах. Про деньги я вообще тебе сейчас всё разложу.
Ира размахивает вилкой, как указкой.
— Первое. Никаких «подумаю». Только «мне очень надо». Второе. Никакой гордости. Гордость не кормит. Третье. Я тебя свожу к одной женщине. Она устроена в хорошее место. Там начальник нормальный, не орёт.
Лена кивает и ловит себя на том, что ей нравится слово «ого-го», когда Ира говорит его про неё. Пусть даже в таком спектакле.
Ира вытаскивает из телефона список контактов, как фокусник карты. Кому-то пишет: «Выручай». Кому-то звонит: «Мне нужно». Везде один и тот же тон: она не просит, она организует добро.
Лену она таскает по встречам. В кафе, где чай подают в чайниках, Ира заказывает себе десерт, а Лене говорит:
— Ты не ешь, у тебя лицо должно быть несчастное. — Ира, я голодная. — Голодная и несчастная идеально сочетаются.
Лена не знает, смеяться или злиться. Ей пятьдесят два, а она сидит и делает «лицо», как на школьной постановке.
На одной встрече Ира знакомит её с женщиной по имени Нина Петровна. Нина Петровна смотрит на Лену внимательно, будто оценивает кастрюлю на рынке: треснутая или ещё послужит.
Ира говорит за Лену:
— У неё муж ушёл. Представляете? И работу потеряла. Но она толковая. Ей просто сейчас нужна рука. — Рука — это хорошо, — говорит Нина Петровна. — Только у нас руки всем нужны.
Лена хочет сказать: «Я вообще-то специалист». Но говорит другое:
— Мне правда нужно. Я быстро вхожу.
Ира сияет. Потому что Лена произносит ключевое: «мне нужно».
Нина Петровна кивает:
— Ладно. Пусть приходит на собеседование.
Лена выходит на улицу и чувствует, как у неё в голове звенит. Не от радости. От странного ощущения, что её только что «продали» по скидке.
Ира хлопает её по плечу.
— Вот. Я же говорила. Я умею. — Умеешь, — отвечает Лена.
И добавляет уже про себя: «А я тоже, оказывается».
Дома у Лены на холодильнике появляется бумажка, приклеенная магнитом: «Список на месяц». Это Ира пишет, чтобы «держать жизнь в руках». Там пункты: «Коммуналка», «платёж по кредиту», «продукты экономно», «проверить скидки». И внизу подчёркнуто: «Никаких лишних покупок».
Лена смотрит на бумажку и думает, что слово «лишних» у Иры означает «тех, которые не Ире».
Вечером приходит Саша, видит список, читает и спрашивает:
— Это что? — Это Ира заботится. — А моё имя где? — В списке не помещается.
Саша усмехается.
— Слушай, а тебе не противно? — Противно, — честно отвечает Лена. — Но полезно.
Саша смотрит на неё, как на чужую.
— Полезно кому? — Мне. — А ей? — Ей тоже.
Саша идёт в комнату. Не хлопает дверью. Это у него самое неприятное: он не устраивает сцен. Он просто выходит из разговора, и Лена остаётся одна с правдой, которая ей не нравится.
Ира тем временем расцветает. У неё голос звонкий, глаза блестят, и она всё время говорит «мы».
— Мы сейчас Лене работу делаем. — Мы сейчас Лене помогаем. — Мы сейчас Лене вытаскиваем жизнь.
Лена слышит это «мы» и понимает, что «мы» там одно. Ира. А Лена — просто декорация, с которой удобно ходить по людям.
Однажды Ира приносит на кухню курицу-гриль и говорит:
— Ешь. Надо силу набрать. — Ира, а ты что будешь? — Я не голодная. Я на нервах.
И съедает крылышко. Потом второе. Потом третье. Потом говорит, что Лене нужно питаться нормально, и доедает грудку, потому что «ну чтобы не пропало».
Лена смотрит на пустой контейнер и говорит спокойно:
— Ты знаешь, Ира, ты удивительная. — Я такая. Меня жизнь научила. — Ага. Жизнь.
Лена идёт к холодильнику, достаёт сыр. Режет себе тонко. И вдруг ловит себя на мысли: она не злится. Ей даже смешно. Потому что теперь всё честно.
Ира питается чужим горем. Лена питается Ириными связями.
Обе едят. Просто разное.
К середине недели у Лены на руках уже два варианта работы и один вариант подработки «по знакомству». Ира ходит по квартире как победительница, всё осматривает, всё комментирует.
— Ты вот это кресло не выкидывай. Продашь. Деньги нужны. — Это кресло Саши. — Саши? Ну да. «Саши».
Лена не поправляет. Потому что в этот момент она понимает, что зашла слишком далеко. Ира уже живёт в её придуманных обстоятельствах уютно. Там ей удобно, там она главная.
Вечером Лена садится с Сашей на кухне. Он вернулся после звонка, усталый, молчаливый.
— Саш. — М? — Я устала. — От Иры? — От себя.
Саша молчит. Потом говорит:
— Заканчивай. — Ещё чуть-чуть. Мне надо, чтобы она довела до конца.
Саша смотрит на неё долго.
— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь то же самое, что она? — Понимаю.
Саша кивает. Не осуждает, не утешает. Просто кивает.
И от этого Лене легче. И хуже.
На седьмой день Ира приходит особенно бодрая. В руках у неё пакет с едой и папка с бумагами.
— Всё, Ленчик. Я тебе принесла контакты, распечатки, телефоны. Ты не потеряй. — Ира, ты как в отдел кадров устроилась? — Я не устроилась. Я там всех знаю. Сейчас главное, чтобы ты была в образе. Ты на собеседовании говори, что тебе тяжело, но ты держишься.
Лена кивает. Смотрит на папку. В папке реальная польза, не разговоры.
Ира раскладывает на столе еду: йогурты, бананы, сырки, курицу, печенье. Потом открывает один йогурт и начинает есть.
— Слушай, я тебе столько сил отдаю, — говорит она с набитым ртом, но аккуратно, без хамства. — Ты мне потом только не пропадай. А то знаешь, как бывает: человеку помогла, а он потом «у меня всё хорошо» — и исчез.
Лена смотрит на неё и вдруг очень отчётливо понимает, что сейчас решающий момент. Сказать правду. Поругаться. Закрыть дверь. Или сделать то, ради чего всё началось.
Лена говорит ровно:
— Ира… Саша вернулся.
Ира замирает. Йогурт у неё на ложке, рука в воздухе. Лицо медленно меняется, как будто выключают музыку.
— В смысле вернулся? — В прямом. Он не уходил далеко. Мы поговорили.
Ира ставит ложку. Смотрит пристально.
— То есть… это что, у тебя уже всё? — Не всё, — говорит Лена. — С работой я всё равно ухожу. Но дома… дома нормально.
Ира моргает. И в этот момент Лена видит в ней не подругу, не спасательницу. Просто женщину, которая приехала на чужую беду как на праздник, а праздник внезапно закрыли без предупреждения.
— Ну… ладно, — говорит Ира. — Я рада. — Правда? — Конечно. Я же подруга.
Ира встаёт и начинает складывать в пакет то, что принесла. Не всё. Часть оставляет демонстративно, часть почему-то забирает обратно.
— Ты печенье оставь, — говорит Лена. — Ой, оно крошится, — отвечает Ира. — Я его лучше домой. У меня там… тоже люди.
Лена кивает. Смотрит, как Ира застёгивает куртку.
У двери Ира говорит сухо:
— Ну, раз у тебя всё нормально, я тогда не мешаю. Ты справляешься. — Угу, — говорит Лена.
Ира уходит быстро. Не потому что занята. Потому что ей тут больше нечего есть.
Лена возвращается на кухню. На столе остаётся йогурт без крышки, две банановые шкурки и половина папки с бумагами. Вторую половину Ира забирает с собой, видимо, по привычке: «чтобы не пропало».
Саша приходит через час. Молча смотрит на стол.
— Ну что? — Всё, — говорит Лена.
Она берёт оставшийся банан, чистит. Ест медленно. Не потому что вкусно. Потому что надо занять рот, чтобы не сказать лишнего.
Саша смотрит на неё внимательно.
— Ты получила, что хотела? — Я получила работу. — А что потеряла?
Лена молчит. Потом пожимает плечами.
— Ничего. Или почти ничего. — Это «почти» звучит опасно.
Лена кивает и встаёт. Начинает собирать со стола. Не резко, не драматично. Как обычно.
Телефон лежит рядом. На экране висит сообщение от Иры: «Если что — пиши. Я рядом».
Лена смотрит на экран.
Она знает, что Ира напишет снова. Не завтра. Не через неделю. Но когда-нибудь — обязательно. Когда почует, что у Лены что-то не так. Когда снова захочется быть нужной.
И Лена, наверное, ответит. Потому что так устроено.
Она переворачивает телефон вниз. И продолжает мыть посуду.
За окном темнеет. Саша включает телевизор в комнате. Обычный вечер обычного дня.
Лена вытирает руки, смотрит на своё отражение в тёмном стекле — и вдруг думает, что у них с Ирой, оказывается, много общего.
Обе умеют брать то, что нужно. Обе знают, когда уйти. Обе делают вид, что ничего не произошло.
Только Ира питается чужой бедой. А Лена — своим молчанием о ней.
И непонятно, кто из них голоднее.