— Это что за новости? Тысячу рублей за квадрат в месяц! И это в нашем-то районе! — голос свекрови, пронзительный и сухой, как октябрьский ветер, прорезал кухню, смешался с запахом подгорающего масла. — Считай сам, Андрюша, тридцать восемь тысяч в никуда! Это ж сколько за три года набежит? Небось, вся квартира уже окупилась, да не ваша, а чужая!
Ольга стояла у балкона, курила, не затягиваясь. За стеклом — типичная подмосковная осень: грязь, серое небо, лужи от вчерашнего дождя, в которых отражались одинаковые панельные коробки. Она смотрела, как сизый дым её сигареты стелется по холодному стеклу, и думала: вот она, их жизнь — дым, который ветром сдувает. Ничего своего. Ничего накрепко.
— Мам, перестань, — донёсся из зала голос Андрея, усталый, предсказуемый. — Мы решаем, как можем. Ипотека нам не светит, ты сама знаешь.
— Решаете! — Тамара Васильевна фыркнула. Она сидела за кухонным столом, не снимая коричневого пальто на синтепоне, будто только зашла на минутку, хотя была уже час. Руки её, в перчатках с дырочкой на указательном пальце, лежали на столешнице, как два чужеродных предмета. — Вы не решаете, вы плывёте по течению. Три года! Можно было уже кооператив собрать, с товарищами какими, участок купить… А вы всё в чужую халупу деньги закидываете. Как в чёрную дыру.
Ольга затушила окурок в пустой банке из-под кофе, которая служила пепельницей. Каждый визит Тамары Васильевны был как плохой спектакль: одни и те же реплики, одни и те же паузы, один и тот же горький финал. Она приезжала из своего старого дома в Черёмушках, где жила с кошкой Муськой и портретом покойного мужа на серванте, и привозила с собой тяжёлую, густую атмосферу неодобрения. Как будто не свекровь, а суровый ревизор с проверкой.
— Оль, ты чего молчишь? — позвал Андрей. — Объясни ты ей.
— Я всё уже объясняла, — тихо сказала Ольга, поворачиваясь к ним. — Тамара Васильевна всё прекрасно понимает. Просто не согласна.
— Совершенно верно, не согласна! — подхватила та. — Потому что это безобразие. Молодые, здоровые, и ни кола ни двора. У меня комната свободная. Большая, светлая. Переезжайте. Хоть скопите на что-то путное. А тут… — она презрительно повела плечом, оглядывая уютный, но чужой кухонный гарнитур, — тут вы как временщики.
— Мама, мы хотим жить отдельно, — сказал Андрей, и в его голосе прозвучала знакомая Ольге металлическая нотка. Последний аргумент.
— Отдельно! — передразнила свекровь. — Это когда в сорок лет к матери с чемоданчиком приползают, это отдельно? Нет, вы живите, живите… Я своё сказала.
Она поднялась, отряхнула невидимые крошки с пальто и, не прощаясь, вышла. Дверь захлопнулась негромко, но окончательно. В квартире повисла тишина, густая, как кисель. Ольга села на стул, потянулась за сигаретой, но передумала.
— Ничего, — сказал Андрей, подходя и кладя руку ей на плечо. — Подержится-подержится и перестанет.
— Она не держится, — без выражения ответила Ольга. — Она как вода, которая камень точит. По капельке. И ведь правда, Андрей. Тридцать восемь тысяч. Понимаешь? За год — новая машина. За три — первоначальный взнос. А у нас что?
— У нас есть ты и я. И мы справимся.
Она кивнула, зная, что он ждёт этого кивка, этого знака, что шторм миновал. Но внутри всё ныло. Потому что в этой ссоре не было ни правых, ни виноватых. Была лишь серая, утомительная правда быта: аренда съедала всё. Их мечты о своём углу таяли с каждым переводом на счёт «Ирины Аркадьевны», их хозяйки, которая говорила голосом, лишённым всяких интонаций: «Оплату до десятого, пожалуйста».
Прошло несколько дней. Октябрь окончательно вступил в свои права, за окном лило не переставая. Ольга писала статью про утепление балконов, Андрей задерживался на работе. И вот, среди этого осеннего однообразия, раздался звонок. Голос тёти Веры, двоюродной сестры матери, был тонким, простуженным:
— Олечка, ты присядь… Бабуля Маша твоя… Её больше нет. Вчера вечером. Во сне.
Сначала не поняла. Бабуля Маша, которая вязала ей в детстве носки с оленями, которая пахла валерианой и печеньем «Юбилейное», которая до последнего дня жила одна в своей хрущёвке на Ленинском проспекте… Как это — нет?
Потом были дни, похожие на плохой сон. Похороны под мелким, назойливым дождиком, поминки в её же квартире, где все говорили шёпотом и как-то боком смотрели на Ольгу, единственную внучку. Андрей был рядом, держал её за руку, но она чувствовала себя пустой, вымершей, как та квартира бабушки, из которой только что вынесли гроб.
А через месяц — звонок из нотариальной конторы. Оказалось, Мария Степановна, бывший бухгалтер, всё учла и всё предусмотрела. Наследство — квартира. Та самая, трёхкомнатная, в пяти минутах от метро. Ольгина. Единственная и ничья больше.
Когда она вышла от нотариуса с синей папкой в руках, мир не перевернулся. Он просто встал с колен, отряхнулся и обрёл чёткие, ясные формы. Свои формы. Андрей, узнав, схватил её на руки, закружил посреди улицы, смеялся, а она смеялась вместе с ним, и в горле стоял ком — от счастья, от неверия, от щемящей благодарности к той старой женщине, которая подарила им твёрдую землю под ногами.
Весть, разумеется, долетела до Черёмушек быстрее, чем они успели получить свидетельство. Тамара Васильевна явилась незваной, но, впервые за долгое время, не с пустыми руками — с коробкой дорогих конфет «Коркунов».
— Ну вот, родные мои, дождались! — объявила она, проходя в зал. Лицо её сияло небывалым, почти неестественным теплом. — Теперь у семьи есть крепость! Основа!
— Квартира оформлена на Олю, мама, — предупредительно сказал Андрей, снимая с неё пальто.
— Да какая разница! — отмахнулась та. — Вы же одна плоть. Это общее достижение. Мы вот с Ленкой уже думаем… — она уселась в кресло, приняв вид стратега. — Есть варианты. Первый — продаём, добавляем мои накопления, берём двушку в новостройке, просторную, вам и ребёнку место будет. Или второй — Лене с малышом там обосноваться, ей сейчас не до жиру, а вам пока рано, поживёте тут ещё, подкопите…
Ольга, стоявшая в дверях кухни, медленно опустила чашку на стол. Звонко стукнуло.
— Простите, Тамара Васильевна, — голос её звучал ровно, слишком ровно. — Вы сказали — «продаём» и «Лене». Кто это — «мы»?
Свекровь улыбнулась снисходительно, как взрослый ребёнку.
— Олечка, не дели шкуру неубитого медведя. Квартира-то большая, вам с Андрюшей много не надо. А Лена в положении, муж её бросил, вы же знаете. Надо же как-то выручать. Семья ведь.
— Моя бабушка оставила квартиру мне, — проговорила Ольга, отчеканивая каждое слово. — Чтобы у меня был дом. Я и буду решать, что с ним делать.
Наступила пауза. Тамара Васильевна изучающе смотрела на неё, а потом вздохнула, будто сожалея о чём-то.
— Ну, раз вы так… Андрюша, поговори с женой. Объясни, что в жизни не всё так просто. Что нельзя быть такой… категоричной.
— Мама, — начал Андрей, но Ольга его перебила.
— Всё уже объяснено. И обсуждению не подлежит.
В тот вечер свекровь уехала быстро, конфеты свои забрала. А осадок остался. Горький, нерастворимый.
Началась бумажная канитель: вступление в наследство, регистрация, беготня по кабинетам. Ольга погрузилась в это с головой, находила в бюрократии странное утешение: вот справка, вот печать, вот её имя, вписанное в реестр. Реальнее некуда. Андрей помогал, шутил, но в его шутках стала проскальзывать какая-то напряжённость. Словно он ждал чего-то.
И дождался.
Как-то в субботу, когда они завтракали, в дверь позвонили. На пороге — Тамара Васильевна и Лена. Лена, сестра Андрея, была похожа на испуганного зверька: глаза огромные, живот под бесформенной кофтой уже отчётливо виден, руки теребят края рукавов.
— Входите, — сказала Ольга без улыбки.
Они вошли, сели. Молчали.
— Что случилось? — спросил Андрей, отодвигая тарелку.
— У Лены проблемы, — голос свекрови был сух и деловит. — Тот, негодяй, окончательно слинял. Алименты, ясное дело, не светят. Жить ей негде, снимать не на что. Выход один — переезжать ко мне. Но у меня же одна комната. А ей с ребёнком… — она сделала многозначительную паузу и уставилась на Ольгу. — Ты ведь человек не бессердечный, Оля. У тебя теперь три комнаты пустуют. Одну — Лене с малышом. Временно. Пока не встанет на ноги. А вы тут поживёте, может, съёмную на время найдёте, поприличнее этой…
Ольга внимательно смотрела на неё, будто рассматривала интересный, но неприятный экспонат.
— Вы предлагаете, чтобы я, получив в наследство от родной бабушки квартиру, выписалась из неё и снова пошла скитаться по съёмным углам? Чтобы ваша дочь, с которой мы виделись раза четыре в жизни, там жила?
— Не моя дочь! — вспыхнула Тамара Васильевна. — Сестра твоего мужа! Твоя родня! И ребёнок пойдёт, твой племянник или племянница! Или у тебя семейные чувства только к покойникам?
— Мама! — рявкнул Андрей, ударив ладонью по столу. — Это переходит все границы!
— Какие границы?! — взвизгнула она. — Я говорю о человеческой помощи! О сострадании! У неё три комнаты, одна лишняя! А Лена с младенцем на улице будет?
Лена тихо заплакала, уткнувшись в ладони. Ольга встала.
— У меня нет лишних комнат. Есть моя квартира. И я никуда из неё не уйду. Вопрос закрыт.
— Эгоистка! — выдохнула Тамара Васильевна с такой ненавистью, что воздух, казалось, затрещал. — Холодная, расчётливая эгоистка! Андрей, ты как можешь с ней жить?
— Я с ней живу потому, что она моя жена, — тихо, но твёрдо сказал он. — И это её решение. И я его поддерживаю. Вам пора.
Они ушли. Лена, не поднимая глаз, прошептала: «Извините». Дверь закрылась. Ольга села, руки её дрожали.
— Всё, — сказала она. — Теперь мы враги номер один.
— Пусть, — обнял её Андрей. — Зато мы вместе.
Она кивнула, прижалась к его плечу, но в душе уже копошилась чёрная, тревожная мысль: эта битва не последняя. Это только первая разведка боем.
Мир не рухнул. Он просто стал другим — натянутым, как струна, готовой взвизгнуть от любого прикосновения. Прошло три недели. Они с Андреем занимались квартирой: красили, клеили обои, выбирали сантехнику. Ольга с каким-то ожесточённым упоением вгрызалась в обустройство, как будто каждым вбитым гвоздём укрепляла границы своей крепости. Андрей помогал, но часто замирал с отвёрткой в руке, уставясь в стену. Он стал молчаливее.
— О чём? — спросила она как-то вечером, когда он, помыв кисти, долго стоял у окна.
— Да так… Думаю, может, маме позвонить? Она ведь, в конце концов, переживает.
— Она переживает не о тебе, а о том, что ты вышел из-под контроля, — безжалостно сказала Ольга. — И о том, что квартира не стала семейным достоянием.
Он вздохнул, но не стал спорить. Эта покорность её настораживала ещё больше, чем возможный скандал.
А потом, в один из ноябрьских дней, когда за окном уже кружилась первая снежная крупа, случилось. Раздался звонок на мобильный Андрея. Он вышел на балкон поговорить, низко опустив голову. Вернулся бледный.
— Это мама. У Лены, говорит, давление скачет, плохо ей. А у них сверху ремонт, перфоратор орет. Она просит… пожить у нас пару дней. Лену. Отдохнуть.
Ольга медленно отложила тряпку, которой вытирала пыль с подоконника.
— У нас? После всего, что было?
— Оль, я понимаю… Но девочке правда плохо. Всего на пару ночей. Мама говорит, не выдержит она одна.
— Пусть тогда мама к ней переезжает, поддерживает. Или в больницу ложится. Наша квартира — не санаторий.
— Я сказал, что посоветуюсь с тобой, — устало провёл он рукой по лицу. — Она ждёт ответа.
— Ответ — нет. Однозначно.
Он кивнул, снова вышел на балкон. Ольга слышала обрывки фраз: «Понимаю… нет, она не может… мам, ну не дави…» Сердце у неё сжалось в холодный комок. Она знала, чем это кончится.
Так и вышло. Через три часа, когда она разогревала на ужин вчерашний суп, в дверь позвонили. На пороге стояла Тамара Васильевна. Одна. С небольшой сумкой.
— Привет, родные. Я к вам. Ненадолго.
— Мы не договаривались, — сказала Ольга, не отодвигаясь от косяка.
— Андрюша в курсе, — бодро солгала свекровь и буквально просочилась мимо неё в прихожую. — У Лены кризис, я у неё переночевала, теперь мне отдохнуть надо. У вас тихо. Я на диване, не буду мешать.
Андрей вышел из комнаты, растерянный.
— Мам, ты же говорила про Лену…
— Лене лучше, не волнуйся. А мне надо паузу взять. Старая уже, нервы не те.
И она принялась обживаться. Сняла пальто, повесила его на стул вместо вешалки, прошла на кухню, открыла холодильник.
— Ого, пустовато. Завтра, Олечка, сходим на рынок, я тебя научу, как мясо выбирать. Андрюша любит хорошую отбивную.
Ольга молча вернулась к плите. Война началась. Не криками, а тихой, методичной оккупацией.
Два дня превратились в пять. Тамара Васильевна не собиралась уезжать. Она наполнила квартиру собой: её голосом (телевизор с утра до вечера), её запахами (дешёвый одеколон и пережаренный лук), её советами. Она переставила банки в шкафу, передвинула вазу, нашла в ванной пятно на кафеле и полчаса рассказывала, как с ним бороться. Андрей отмалчивался, уходил рано, возвращался поздно.
На третий день Ольга не выдержала.
— Андрей, поговори с ней. Пусть уезжает.
— Она говорит, у Лены опять проблемы…
— У Лены всегда будут проблемы, пока её мама решает их за неё, пристраивая к нам! Я больше не могу!
— Да ладно, потерпи немного… Она же старая…
— Она не старая! Она… она действующая! И она выживает меня из моего дома! Понимаешь?
Он не ответил. Ушёл в комнату. А вечером, когда Ольга вернулась из магазина, она застала их на кухне за разговором. Мать что-то горячо и шёпотом доказывала, а сын, ссутулившись, слушал. Они замолчали, когда она вошла. Этот заговорщицкий шёпот обжёг её сильнее любой ругани.
На пятый день случился открытый конфликт. Ольга, выходя вынести мусор, застала свекровь в подъезде, в обществе соседки снизу, Марьи Ивановны, известной сплетницы.
— …Ну да, наследство, формально, — говорила Тамара Васильевна сладковатым, сочувственным тоном. — Но кто все хлопоты на себя взял? Андрюша! Кто по инстанциям бегал, кто ремонтниками торговался? Он всё! А она только бумажку подписала. Вот и выходит, чья это квартира по справедливости…
Ольга остановилась в двух шагах. Шуршание пакета в её руке казалось оглушительным.
— Продолжайте, Тамара Васильевна, — тихо сказала она. — Очень познавательно. Особенно для моей соседки.
Та обернулась, на миг растерялась, но тут же собралась.
— А я что? Я просто делюсь. Жалею, что сына моего используют.
— Используют? — Ольга сделала шаг вперёд. — Он мой муж. Мы живём вместе. В моей квартире. Если вам не нравится, дверь на улицу там.
— Ой, какая хозяйка нашлась! — фыркнула соседка, но тут же ретировалась в свою квартиру.
Тамара Васильевна, побледнев, прошла мимо Ольги, не глядя. В тот вечер она собрала вещи. Молча, с каменным лицом. Андрей пытался что-то сказать, но она отрезала:
— Молчи. Я всё вижу. Ты под каблуком. Живи с ней в её царстве. На хлебе и воде.
И ушла, оставив после себя тяжёлую, немую пустоту.
Наступило затишье. Неделя, другая. Иногда звонил Андрею, он уходил говорить в другую комнату. Ольга не спрашивала. Она наслаждалась тишиной, своим пространством, но где-то в глубине, на самом дне, зрело холодное, ясное понимание: это не конец. Это пауза. Тамара Васильевна так просто не сдаётся.
И она не сдалась. Удар пришёл оттуда, откуда его не ждали. Позвонила сама Лена. Голос её был испуганным, дрожащим.
— Оля, извини за беспокойство… Это… мама мне сказала… Она говорила с каким-то юристом, своим знакомым. Говорит, раз Андрей не прописан в твоей квартире, это… это неправильно. Что если что, он вообще никаких прав не имеет. Она мне это втолковывала, а я… я тебя предупредить хочу. Она что-то задумала.
Ольга поблагодарила её, повесила трубку и долго сидела в темноте. Так вот какое направление атаки. Не штурм, а подкоп. Юридический. Она вдруг с абсолютной чёткостью увидела будущее: бесконечные намёки, давление на Андрея, требование «узаконить» его права, прописать его, а потом, глядишь, и себя, «чтобы помогать с будущим ребёнком». Или, на худой конец, оформить долю. Чтобы «справедливо».
Когда Андрей вернулся, она сказала прямо:
— Твоя мама консультируется с юристами. Насчёт твоей прописки в моей квартире. Или, возможно, доли.
Он остолбенел.
— С чего ты взяла?
— Лена предупредила. Из добрых чувств.
— Бред какой-то… — пробормотал он, но в его глазах промелькнуло не понимание, а что-то другое. Смущение? Или даже вина?
— Андрей, — она взяла его за руку, заставила посмотреть на себя. — Мы должны решить раз и навсегда. Здесь и сейчас. Это мой дом. Наследство от моей бабушки. Ты мой муж, и ты здесь живёшь. Но это не даёт твоей матери никаких прав на это жильё. Ни моральных, ни юридических. Я не пропишу тебя. Не оформлю долю. Не потому что не доверяю тебе. А потому что это — единственная граница, которую она не должна переступить. Понимаешь?
Он молчал. Губы его были плотно сжаты.
— Она моя мать, Оль.
— И мой дом — это мой дом. Выбирай.
Она никогда так не говорила с ним. Жёстко, без колебаний. Он отвёл глаза.
— Да мне эта прописка не нужна! — вдруг взорвался он. — Я что, на что-то претендую? Но она же не отстанет! Она будет пилить и пилить!
— Значит, мы будем держать оборону вместе. Или ты сдашь наши позиции, чтобы её успокоить?
Он встал, прошёлся по комнате.
— Чёрт! Зачем всё так сложно?!
— Потому что так и есть, — безжалостно сказала Ольга. — Сложно.
На следующий день пришла СМС. С незнакомого номера. Короткая, как приговор: «Хорошая жена прописывает мужа. Иначе что за семья? Задумайся.» Ольга показала её Андрею. Он покраснел, потом побелел.
— Это уже… слишком.
— Позвони ей, — сказала Ольга. — Прямо сейчас. При мне.
Он набрал номер, вышел на балкон. Ольга не слышала слов, но видела его спину: сначала напряжённую, потом сгорбленную. Он говорил долго. Вернулся, выглядел разбитым.
— Говорила, что просто заботится. Что хочет стабильности для меня. Что я в случае чего на улице останусь.
— И что ты ответил?
— Сказал… чтобы она не лезла в наши дела. Чтобы больше никогда не писала тебе.
— И?
— Она сказала… «Жаль, что я так плохо тебя воспитала. Что ты позволил себя обвести вокруг пальца. Будешь потом жалеть».
Ольга подошла к окну. На улице окончательно стемнело, в окнах зажглись жёлтые квадраты. Чужие жизни, чужие драмы.
— Знаешь, что я думаю? — сказала она, не оборачиваясь. — Я думаю, что бабушка Маша дала мне не просто квартиру. Она дала мне лакмусовую бумажку. На которой проявилось всё. Твоя мать. Ты. Даже я сама. И сейчас я вижу картину целиком.
— Какую? — спросил он глухо.
— Что дом — это там, где ты можешь закрыть дверь. И знать, что за ней — твоя правда. Даже если она кому-то не нравится. И что защищать её иногда приходится жёстко. Даже от родных.
Она повернулась к нему. Лицо её было спокойным, усталым, но твёрдым.
— Я её защищаю. Этот дом. Нашу здесь жизнь. Ты со мной?
Он посмотрел на неё. Долго. И в его глазах, наконец, проступило не мальчишеское смятение, а взрослое, тяжёлое решение.
— Да, — сказал он. — Со мной.
Она кивнула. Не потому что поверила полностью, а потому что это был единственный приемлемый ответ.
На том всё и кончилось. Вернее, не кончилось, а перешло в другую фазу — холодного, молчаливого противостояния. Тамара Васильевна отступила. Перестала звонить, писать. Лена родила девочку, они с Андреем съездили в больницу, подарили конверт. Свекровь была там, вежливая и отстранённая, как с чужими. Границы были установлены. Ценой мира стала тишина. Не тёплая, семейная тишина, а прохладная, как ноябрьский воздух.
Как-то раз, уже под самый Новый год, Ольга разбирала старые бабушкины книги. В одной, сборнике рассказов, выпал пожелтевший листок. Бабушкина рука, дрожащий почерк: «Олечка, главное в жизни — иметь свою крышу. Не ту, что над головой, а ту, что внутри. Которая не протекает от чужих слов и не прогибается под чужим весом. Вырасти её, крепкую».
Ольга взяла листок, подошла к окну. Шёл снег, крупный, чистый, застилающий грязный ноябрьский асфальт, превращающий двор в незнакомое, прекрасное место. Она положила ладонь на холодное стекло. Своя крыша. Она была. И под ней — её жизнь. Не идеальная, не сказочная, но — своя. Выстраданная. И это был главный, самый дорогой бабушкин подарок. Не стены, а право на себя. На вот это вот тихое, снежное утро. На этот воздух в своей квартире. На выбор — открыть дверь или нет.
Она больше не боялась звонков.
Конец.