Галина Дмитриевна поправила укладку, глядя в зеркало прихожей. Из кухни доносился привычный шум: звон посуды, которую никто не мыл со вчерашнего вечера, и бубнеж телевизора. В свои шестьдесят два она выглядела роскошно — не «молодилась», натягивая мини на дряблые колени, а несла возраст с достоинством дорогого коньяка. Маникюр, осанка, легкий шлейф хорошего парфюма.
Только вот дома она превращалась в невидимку. В функцию.
В просторной «трешке» с высокими потолками, которую Галина заработала еще в девяностые потом и кровью, теперь царил хаос. Дочь Света, тридцатилетняя девица с вечно недовольным лицом, и ее муж Антон давно оккупировали большую гостиную и спальню. Галине оставили маленькую комнату у кухни. «Мам, ну тебе же одной много не надо», — сказала тогда Света, перетаскивая свои баулы.
Галина терпела. Внуки, всё-таки. Но внуки росли, а благодарности не прибавлялось. Антон, работавший «менеджером по продажам воздуха» с вечными перерывами на поиск себя, воспринимал тещу как бесплатный кейтеринг и клининг.
Сегодня Галина решила: хватит.
Она вошла в кухню. Антон сидел за столом в одних трусах и растянутой майке-алкоголичке, почесывая волосатый живот. Зрелище было, мягко говоря, на любителя. На столе — крошки, пятна от кетчупа, гора фантиков. Света кормила младшего, параллельно листая ленту в телефоне.
— Добрый вечер, семья, — громко сказала Галина, садясь во главе стола.
Антон даже не обернулся, продолжая жевать бутерброд.
— Мам, если ты насчет квартплаты, то у Антона пока задержка на работе, заплати сама, потом сочтемся, — бросила Света, не отрываясь от экрана.
— Я не насчет квартплаты. У меня новость.
Тон был такой стальной, что Света наконец подняла глаза.
— Я встретила мужчину. Его зовут Сергей. Он полковник в отставке, порядочный человек. Мы решили жить вместе.
Антон поперхнулся чаем. Кашлял он долго, противно, с хрипом, разбрызгивая слюну по столу.
— В смысле — жить вместе? — просипел он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Где?
— Здесь, — спокойно ответила Галина. — Сергей переезжает ко мне через неделю. Так что, дорогие мои, у нас два варианта. Первый: вы освобождаете гостиную, делаете там перестановку, и мы живем дружной коммуналкой. Второй: мы продаем квартиру, делим деньги по долям, и вы съезжаете.
Повисла тишина. Такая плотная, что можно было услышать, как гудит холодильник. Потом рвануло.
— Ты сдурела, мать? — взвизгнула Света, вскакивая со стула. Лицо её пошло красными пятнами, делая её похожей на перезревший помидор. — Какой мужик? Тебе седьмой десяток! О душе надо думать, а не штаны в дом тащить! У тебя внуки!
— Вот именно, внуки! — подхватил Антон, багровея. — Я не потерплю тут постороннего деда! Тут дети ходят! Может, он маньяк? Или уголовник? Ты справки у него видела? Это моя территория, я тут хозяин!
— Хозяин ты, Антоша, в туалете, пока я не постучу, — холодно осадила его Галина. — А квартира эта — моя. И документы на мне.
— Да ты просто сбрендила от старости! — орала Света, брызгая слюной. — Крыша поехала на фоне климакса! Решила променять родную кровь на какого-то солдафона? Да мы костьми ляжем, но никого сюда не пустим!
— Значит, продажа, — резюмировала Галина, вставая.
— Никакой продажи не будет! — Антон ударил кулаком по столу, да так, что подпрыгнула сахарница. — Ты никуда нас не выгонишь. Попробуй только дернуться. Мы тебя так ославим — из дома не выйдешь.
Галина посмотрела на них. На засаленную майку зятя, на перекошенное злобой лицо дочери. И поняла: жалости нет. Есть только брезгливость, как будто наступила в липкую жижу.
— Время пошло, — бросила она и вышла, плотно закрыв за собой дверь. В спину ей неслись проклятия.