Следующие три дня превратились в ад. Молодые перешли от слов к делу. Тактику выбрали подлую — мелкие пакости и психологический террор.
Сначала «случайно» пропали очки Галины. Потом она нашла их в мусорном ведре, залитые кофейной гущей. Затем исчезли ключи от квартиры.
— Мам, ну ты совсем плохая стала, — притворно вздыхала Света, глядя на мать как на умалишенную. — Склероз прогрессирует. Куда ты их дела? Может, тебе таблеточки попить? Для головы?
Антон ходил по квартире гоголем, специально задевая Галину плечом в коридоре.
— Слышь, тещенька, — цедил он сквозь зубы, дыша перегаром и дешевым табаком. — Ты своего хахаля даже не думай приводить. Я полицию вызову. Скажу, что он к внучке приставал. Знаешь, как быстро педофилов прессуют? Даже разбираться не будут.
Галину трясло, но она держала лицо. Она знала: если покажет слабость — её сожрут. Эти двое, привыкшие жить на всём готовом, чувствовали, что кормушка закрывается, и бились за свой комфорт насмерть.
Пик наступил в пятницу вечером. Галина собирала вещи для поездки к Сергею на выходные. Дверь в её комнату распахнулась без стука. На пороге стояла Света, уперев руки в боки. За её спиной маячил Антон с ехидной ухмылкой.
— Значит так, мама, — начала дочь тоном тюремного надзирателя. — Мы посоветовались с Антоном и решили. Никакого размена не будет. И никакого Сергея здесь не будет.
— Это почему же? — Галина аккуратно свернула блузку.
— Потому что ты недееспособна, — выпалила Света. — Мы уже узнавали. Твои закидоны, агрессия, провалы в памяти — это деменция. Если ты не успокоишься, мы вызовем психиатрическую бригаду. Оформим тебя в интернат. Хороший, платный, за твою же пенсию. А опекунство оформим на меня. Будешь там под присмотром, раз у тебя разум помутился.
— Ты серьезно хочешь сдать мать в дурдом ради квадратных метров? — тихо спросила Галина.
— А что делать, если ты по-хорошему не понимаешь? — хмыкнул Антон, ковыряя в зубах зубочисткой. — Квартира нам нужнее. У нас дети. А тебе уже о вечном пора думать, а не замуж бегать. Так что сиди тихо, вари борщи и не отсвечивай. Или поедешь в дурку.
Света шагнула вперед, нависая над матерью:
— Ты поняла меня, мама? Завтра же перепишешь на меня дарственную, чтобы мы были спокойны. И тогда, так и быть, живи в своей комнатушке.
Галина опустила голову. Плечи её дрогнули.
— Я поняла, доченька. Всё поняла.
— Вот и умница, — Света победно улыбнулась, кивнула мужу, и они вышли, хлопнув дверью.
Как только шаги стихли, Галина Дмитриевна подняла голову. В глазах не было ни слезинки. Только холодный, расчетливый блеск. Она достала из кармана домашнего халата смартфон. На экране горел красный кружок приложения «Диктофон». Запись шла уже десять минут. Каждое слово, каждая угроза, каждый шантаж — всё было зафиксировано в отличном цифровом качестве.
— Дарственную, значит... — прошептала она. — Ну, будет вам дарственная.
Утро началось не с кофе и не с бригады санитаров.
В восемь утра в дверь позвонили. На пороге стояли двое: крепкий мужчина в форме участкового и подтянутый, строгий мужчина в костюме — юрист, которого порекомендовал Сергей.
Света, заспанная, в мятой пижаме, открыла дверь и побледнела.
— Вы к кому?
— К вам, гражданка, — сухо ответил участковый. — Поступило заявление от собственника жилья, Петровой Галины Дмитриевны. Угроза жизни, вымогательство, психологическое насилие.
— Какой бред! Мама просто не в себе! — взвизгнула Света, пытаясь включить привычную пластинку. — У нее деменция!
— Это мы выясним, — вмешался юрист, доставая папку. — А пока послушайте аудиозапись. Вчерашнюю. Там, где про интернат, про принуждение к сделке и про то, что «квартира нужнее». Это, милочка, статья. И не одна. Попытка незаконного лишения свободы, вымогательство в особо крупном размере.
Из комнаты вышел Антон, почесывая зад, но, увидев полицию, сдулся, как проколотый шарик.
— Галина Дмитриевна требует немедленного размена жилья через суд, — продолжил юрист. — Или вы выкупаете её долю по рыночной цене прямо сейчас, или квартира выставляется на продажу целиком. Учитывая обстоятельства и угрозы, суд выселит вас в два счета.
— У нас нет таких денег! — рявкнул Антон.
— Тогда собирайте вещи, — спокойно сказала Галина, выходя из своей комнаты. Она была одета в элегантный костюм, с чемоданом в руке. — Я переезжаю к Сергею. А этой квартирой займутся риелторы. И не дай бог, хоть царапина на обоях появится — вычту из вашей доли.
Процесс продажи был быстрым и жестоким, как удар хлыстом. Большая, светлая «трешка» ушла с молотка. Галина не уступила ни рубля.
Развязка наступила через два месяца.
Краснодарский край встретил Галину мягким морским бризом. Небольшой, но уютный домик с верандой, увитой виноградом, стал её новым царством. Сергей жарил шашлык во дворе, а она нарезала свежие овощи, глядя на закат. Денег от продажи её доли плюс накопления Сергея хватило и на дом, и на безбедную жизнь. Здесь не было криков, грязных маек и претензий. Был покой.
А за полторы тысячи километров, в душном, пыльном городе, Света и Антон заносили коробки в студию на окраине. Двадцать квадратных метров в «человейнике», где слышно, как сосед чихает. Денег от их доли хватило только на первый взнос и самый дешевый ремонт.
— Куда ты ставишь этот ящик, идиот?! — орала Света, спотыкаясь о баулы. — Тут и так не развернуться!
— Заткнись! — огрызался Антон, пытаясь впихнуть невпихиваемый диван в узкий коридор. — Это твоя мать нас кинула!
— Это ты с ней поссорился! Мог бы и потерпеть деда!
Они стояли посреди коробок, в тесноте, с ипотекой на двадцать лет и ненавистью друг к другу. А где-то далеко, у самого синего моря, Галина поднимала бокал вина за новую жизнь, в которой больше не было места паразитам.