Аня заметила это по мелочи. Не по губной помаде на воротнике и не по чужим духам. По тому, как Максим перестал смотреть ей в глаза, когда говорил слово «люблю».
Раньше он говорил просто: «Люблю», — и это было как факт, как хлеб на столе. А в тот вечер сказал слишком правильно, будто отрепетировал.
— Люблю тебя, Ань. Только тебя.
И улыбнулся так, как улыбаются продавцы, когда убеждают, что «это последняя цена».
Она не стала устраивать сцену сразу. Сначала даже подумала: накрутила. Устала, нервная. С работой завал, ипотека, вечные планы «с понедельника займёмся собой».
Но через два дня в его телефоне всплыло сообщение: «Спасибо за вчера. Было очень… легко».
И всё. Не «дорогой», не «котик», не сердечки — просто лёгкость. Самое страшное слово на свете, когда ты жена.
Она спросила вечером, без театра:
— Максим, кто такая Катя?
Он замер. На секунду. На одну-единственную.
Этого хватило.
* * *
— Это глупость, — сказал он потом, сидя на кухне с опущенными плечами. — Разовая. Случайная. Я сам не понимаю, как так вышло.
Аня смотрела на него и не чувствовала ни истерики, ни слёз. Только холодное «ага». Потому что он говорил ровно теми фразами, которыми говорят все, когда их поймали: «не знаю», «случайно», «сам не понимаю».
— И давно? — спросила она.
— Один раз. Клянусь. Мы выпили после корпоратива, она сама… — он запнулся, поняв, что «она сама» звучит мерзко. — Я виноват. Но это ничего не значит. Это не любовь.
— А что значит? — Аня подняла брови. — Если не любовь, то что? Спортивный интерес? Ностальгия по молодости?
— Аня, — он потянулся к её руке, но она убрала ладонь. — Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. Просто… я дурак.
Слово «дурак» она почти приняла бы, если бы оно не было таким удобным. Сказал «дурак» — и вроде как всё списали на глупость, а не на выбор.
Три дня она ходила по квартире и будто училась заново дышать. Смотрела на зубную щётку в ванной — две рядом — и думала, что теперь даже щётки выглядят как доказательство: «была семья». Смешно, но мозг цепляется за простые вещи, когда рушится большое.
Максим был идеальным. Слишком.
Он приносил кофе в постель, мыл посуду, предлагал ужинать вне дома, говорил правильные слова, даже цветы купил — те самые, которые Аня любила, но которые он обычно забывал. И на каждом его жесте стояла печать: «я исправляюсь».
Именно это бесило сильнее всего.
Потому что хотелось не «исправляется». Хотелось — чтобы не предавал.
— Давай попробуем, — сказал он наконец. — Давай дадим нам шанс. Я удалю все контакты, уберу соцсети, хочешь — пароль дам. Только не разрушай нас.
Ей было страшно. Потерять любимого — любимого же? — мужа. Разрушить дом, который строила. Остаться одна в квартире, где всё куплено «на двоих». И, как ни стыдно, было страшно быть «разведёнкой» в двадцать восемь. Будто на лбу табличка.
— Хорошо, — сказала она. — Попробуем.
Она сама удивилась, что это сказала. Но сказала.
А потом началось другое.
* * *
Поначалу Аня держалась. Честно пыталась. Делала вид, что ей не хочется проверять его телефон каждые десять минут. Делала вид, что она «проработала ситуацию». Говорила себе: раз они решили вместе — значит, без истерик.
Но мозг оказался гадким предателем.
Максим задержался на работе на двадцать минут — и у неё внутри поднималась паника: «опять».
Он улыбнулся, читая что-то в телефоне — и у неё в голове вспыхнуло: «кому?»
Он поставил телефон экраном вниз — и она уже слышала внутренний голос: «прячет».
Самое противное было, что у неё появился железный аргумент, который невозможно перебить:
«У меня есть повод подозревать. Ты сам мне его дал».
И это работало, как дубинка. В любой ссоре. В любой мелочи.
Максим терпел. Сначала.
— Ань, я правда был на совещании.
— Ань, это коллега мем прислал.
— Ань, я улыбался, потому что смешно.
Она видела, как он стискивает зубы. Как иногда смотрит на неё, будто не узнаёт. Как усталость накапливается. И в ней самой тоже накапливалось. Она ненавидела себя в новом состоянии — подозрительной, жёсткой, цепляющейся.
Однажды она поймала себя на том, что проверяет его рубашку на запах, пока он в душе.
И стало противно. Не рубашка — противна она себе. Потому что она никогда не хотела быть женщиной, которая «выискивает». Ей хотелось быть счастливой. Лёгкой. Нормальной.
Но доверие не включается кнопкой.
На работе у Максима появилась новая сотрудница — Лера. Он рассказал сам, между делом, как будто это не важно.
— К нам девчонка пришла, из Питера. В отдел маркетинга. Активная такая, улыбчивая. Всё схватывает.
Аня почувствовала, как внутри холодеет. Она бы даже не обратила внимания на этот рассказ в другой жизни. Но теперь любая «улыбчивая» звучала как сирена.
— И ты с ней общаешься? — спросила она ровно.
Максим вздохнул, как человек, который заранее устал.
— Ань… мы работаем вместе. Конечно, общаюсь. Я не в лесу.
Она кивнула, стараясь не показать, что уже рисует картинки, от которых тошнит.
* * *
Скандал случился в субботу. Из-за ерунды.
Максим пошёл в магазин за хлебом и молоком. Вернулся через сорок минут вместо пятнадцати. Аня уже успела пройти все стадии: «пробки», «очередь», «он забыл», «он врёт».
Он вошёл, поставил пакет и сказал:
— Там Лера была. Мы случайно встретились, она спросила про проект, я объяснил. Две минуты.
— Две минуты? — Аня даже не повысила голос, но в словах была сталь. — Ты сорок минут объяснял проект возле хлеба?
— Аня, — он устало потер лицо. — Мы реально стояли и говорили. Она переживает, у неё первый месяц, она спрашивает.
— Конечно, она переживает, — резко сказала Аня. — Ей же надо, чтобы ты ей помогал.
Максим посмотрел на неё так, будто у него внутри что-то оборвалось.
— Ты слышишь себя? — спросил он тихо. — Ты сейчас из нормального разговора делаешь грязь.
— Я делаю грязь? — Аня усмехнулась. — Я? А кто сделал грязь первым, Максим?
Он сжал кулаки.
— Я виноват. Да. Но ты не можешь меня казнить каждый день.
— Могу, — сказала она. — Потому что я теперь живу с этим каждый день.
Он сорвался. Не криком — холодом.
— Тогда давай разведёмся, — сказал он. — Потому что так жить невозможно.
Аня почувствовала, как внутри у неё всё проваливается. Не потому что она не хотела развода. А потому что она поняла: он не выдержит ответственности за то, что сделал. Ему надо, чтобы стало «как раньше» — без боли. А боли «как раньше» не будет.
— Я не хочу развода, — сказала она, и голос предательски дрогнул. — Я хочу, чтобы ты был нормальным.
Максим молчал. Потом тихо сказал:
— Я стараюсь.
И ушёл в спальню.
В ту ночь Аня не спала. Слушала его дыхание, смотрела в потолок и думала, как быстро можно разлюбить — не человека, а жизнь, в которой ты постоянно на стороже.
* * *
Через две недели случилось то, чего она боялась.
Максим начал чаще задерживаться. Появились «созвоны», «надо доделать», «срочно». Он стал раздражаться быстрее. И… стал снова «слишком правильным» дома: улыбался, приносил шоколадку, предлагал кино. Как будто накрывал одеялом что-то, что прятал.
Однажды он пришёл домой, улыбаясь в телефон. Именно так — не «прочитал смешное», а улыбался мягко, по-тёплому. И быстро спрятал телефон в карман, увидев её.
Аня спросила уже без истерики — устало:
— Максим, ты с кем переписываешься?
— Ни с кем, — автоматически ответил он.
Слишком быстро.
В этот момент она поняла: всё. Повторяется.
На следующий день она не выдержала и зашла в его ноутбук. Пароль был прежний. Он даже не подумал сменить — уверенный, что «она же обещала не проверять».
В переписке было мало слов и много намёков. Лера. И то самое «легко», от которого у Ани закружилась голова. Снова.
Она сидела на кухне, когда Максим вошёл.
— Ты рылась? — спросил он, увидев экран.
— Да, — сказала Аня спокойно. — Теперь давай ты не будешь делать вид, что тут всё про «проект».
Максим побледнел, потом резко выдохнул.
— Ты сама меня довела, — сказал он неожиданно зло. — Ты каждый день мне устраивала суд. Я уже не мог. Я устал быть виноватым.
Аня даже улыбнулась — горько.
— И поэтому решил стать виноватым ещё раз?
Он отвёл взгляд.
— Если уж быть виноватым — то за дело, — бросил он.
Эта фраза добила окончательно. В ней было всё: он не раскаивается, он оправдывается. Он не защищает их — он мстит.
— Собирай вещи, — сказала Аня тихо.
— Это моя квартира тоже, — огрызнулся он.
— Тогда я соберу свои, — сказала она. — И ты останешься тут со своей «лёгкостью».
Он ушёл. На ночь. Сказал: «мне надо подумать». Она знала, где он будет думать.
* * *
Развязка случилась буднично.
Она встретила их на улице через три дня. Случайно. Возле кофейни.
Лера была красивая. Улыбчивая. В светлом пальто, с волосами, как в рекламе шампуня. Она держала стаканчик кофе и смотрела на Максима так, будто он — её удача.
Максим увидел Аню и замер. Лера тоже замерла, но улыбка у неё не исчезла — наоборот, стала чуть шире. Как у человека, который победил.
Аня подошла ближе. Сердце колотилось, но она держалась ровно.
— Аня… — начал Максим.
— Не надо, — перебила она. — Я не к тебе.
И посмотрела на Леру.
Та чуть подняла подбородок:
— Мы… не хотели…
— Хотели, — спокойно сказала Аня. — Просто вам удобно думать, что «так вышло».
Лера пожала плечами, будто это её не касается:
— Он сказал, что у вас всё плохо. Что вы постоянно скандалите. Что вы его давите.
Аня кивнула.
— Да, — сказала она. — Скандалила. Потому что он уже изменил мне один раз. И я пыталась жить дальше. А он решил, что проще снова предать, чем выдержать последствия первого предательства.
Лера улыбнулась — уже не так уверенно.
— Я тут причём? — спросила она.
Аня сделала шаг ближе и сказала тихо, почти по-доброму:
— А ты не ходи тут такая счастливая, милая. Ты думаешь, во мне проблема? Нет. Проблема в нём. Он выбрал изменить. Оба раза. Предал однажды — предаст и дважды. И когда ты начнёшь подозревать его по любому поводу, он скажет тебе то же самое: «ты сама меня довела».
Лера замерла. Максим дернулся, будто хотел что-то сказать, но слова не нашёл.
Аня развернулась и пошла дальше — к метро, к своей новой жизни, к свободе от вечного наблюдения.
И впервые за долгое время у неё было ощущение не пустоты, а облегчения.
Потому что хуже, чем жить в браке без доверия, может быть только одно: жить в браке с человеком, который считает предательство «вариантом».
Она не знала, как будет дальше. Но знала главное — она больше не будет объяснять очевидное.
И это было уже очень хорошим началом.
Автор: Анастасия
---
---
Жажда
Я смотрю на это существо, пришедшее в наш мир неведомо откуда, но теперь ясно понимаю, что оно… она всегда была его частью. Во всяком случае, дольше, гораздо дольше, чем я сам… Как она появилась здесь и кто она вообще такая, я не знаю, да и знать не хочу – сейчас, на развалинах того, что я всю свою жизнь миром и называл. Я не верю, что она поможет мне на сей раз, хотя раньше помогала, и лишь ей я обязан тем, что стою сейчас здесь – живой. Лучше бы она этого не делала…
***
Источник вошёл в мою жизнь очень рано – ещё когда я был ребенком пяти-шести лет. Однако я начисто забыл о первом приходе к нему, и вспомнил лишь лет через семь – когда он явился мне во второй раз. Видимо, в первый я испытал такой ужас, что детская психика отторгла все воспоминания.
История, как я узнал много позже, случилась, конечно, страшная, но банальная: некий мужчина выманил меня из песочницы, когда бабушка на минуту отвернулась, и увёл в лесополосу, которой заканчивалась наша улица на окраине огромного города. Но там мне каким-то образом удалось сбежать, и много часов спустя я вновь оказался в нашем дворе – усталый и грязный, но невредимый.
Моего похитителя поймали пару дней спустя, он оказался серийным насильником-педофилом. Его я не помню совершенно – просто какая-то мрачная тень надо мной, источающая смутное ощущение опасности.
Зато я помню то, что назвал тогда «водичка из земли» и «та тётя». Большего от меня, впрочем, взрослые добиться не смогли. А я, хоть и понимал, что скрывается за моими простыми словами, передать всего этого не мог.
Но помнил, что в какой-то момент я уже шёл один, а тревожность, которая всё усиливалась в тёмном лесу, куда меня уводил некто, пойти с которым сначала казалось очень правильным поступком, вдруг сменилась полным спокойствием и радостью.
Помнил я и впечатление от женского образа, естественным путём сливавшегося с аурой матери. Ещё – восхитительный вкус свежей холодной воды, сразу же утолившей мучавшую меня во время всего этого жуткого приключения томительную жажду.
И слова:
- Иди по той тропинке, только никуда не сворачивай. И придёшь.
Я шёл очень долго и трудно, но в конце концов и правда пришёл домой.
В одиннадцать лет всё было куда яснее и определённее. Тогда меня попросту загнали – шайка лоботрясов, терроризировавшая весь район, пока, впрочем, лишь детскую часть его населения. По-настоящему они развернутся лет через пятнадцать, но тогда меня это уже не будет касаться. Я наткнулся на них в лесу, где любил гулять в одиночестве, предаваясь отроческим мечтаниям. Четверо рослых парней, рыскавших по округе в поисках приключений – уже такие же жестокие, как их родители. При виде меня они с улюлюканьем пустились в погоню. . .
. . . дочитать >>