В тот день я возвращалась домой обычной Татьяной — женой, матерью, бабушкой. Торопилась не по расписанию: отменили собрание в библиотеке, откуда я, привычно шагая дворами, потянулась к дому — будто магнитом.
Забавно, когда в шестьдесят вся жизнь устроена по минутам, а тут вдруг два лишних часа. Это как неожиданный подарок, да только никто не говорил, что презент может оказаться… с подвохом.
Едва подошла к двери, услышала — тишина. Не та, хорошая, уютная тишина, которая бывает в семейных квартирах, а тяжёлая, настороженная. Даже воздух в подъезде сгустился. Я сунула ключ в замок, чуть притормозила — вдруг за тонкой фанерной дверью послышался голос Виктора.
— Никуда торопиться не надо, я же сказал… Я всё решу, всё решу, — глухо и устало.
— Кто-то там? — подумала я. — Только бы не уборщица, не опять соседка с пирогом за солью. Нет, голос у мужа — другой, у него, когда врёт, всегда такой. Натянутый, слащавый.
Сердце бухнуло где-то под горлом. Я, конечно, не женщина из классических романов, мне истерить поздновато. Но почему-то захотелось войти не сразу, а постоять и заслушаться — как в юности, когда подслушивала, что же мама скажет про новую причёску.
— Я сам скажу, когда будет можно, Люда. Не надо никуда спешить, слышишь? — Виктор говорил тихо, иногда еле слышно.
Имя — как выстрел. Люда. Я эта? Нет, не я. За тридцать пять лет брака я Виктору надоела с обеими своими Людмилками — характером и причёсками.
— Всё решу… всё решу… — бормотал он, будто колдун с испорченным заклинанием.
Я сбилась со своих мыслей, будто лишнюю страницу прочитала в книге. Постояла ещё немного — глупо, почти до комизма: вот сейчас войду и скажу «Привет, а что у нас тут за семейный совет по телефону?». Могла бы так — раньше. Сейчас… не решилась. Открыла дверь тише обычного, потому что никому не хочется объявлять о своём возвращении, когда дом уже не твой.
Виктор сидел на кухне, телефон зажат между плечом и щекой, еле заметная складка у переносицы. Ложка мешает чай сама по себе — привычка, автоматизм. Я подумала: какое у нас электронное будущее! Ни чай, ни жизнь, всё само — без любви, на автопилоте.
— О, ты уже дома? — удивился он. Слишком удивился, будто встретил контактера с Луны.
Я кивнула, не снимая куртки — чувствовала себя чужой в своем коридоре. Сумка мешалась под рукой, взгляд цеплялся за каждую деталь: немытая чашка, остывший чайник, газета Виктора — раскрыта на разделе «Дача. Советы и нюансы».
— Кого-то ждал? — спросила я нарочито весело, будто примерила старую роль шутницы.
— Нет… Просто, думал, ты позже будешь, — выкрутился он.
Замолчали. Тишина вернулась — теперь уже другая. Неловкая, крутящаяся между нами, цепкая, как клей. Я притворилась, что не замечаю, а внутри поднялась огромная, гиперболическая лавина подозрений.
Поздно вечером, когда он уже во всю храпел в спальне, я сидела на кухне с разогретым супом и разбирала: то ли у меня паранойя, то ли это суп. Иногда граница незаметна.
Чёрт возьми, стоило мне только подумать — что-то не так, как сразу почувствовала себя героиней остросюжетного фильма! Сквозняки в шкафах, посуды громыхают, а может всё проще? Муж стареет, ворчит… или — я просто старею, фантазирую.
Но имя. Люда.
Гипербола тут неуместна. Там, за дверью, был не сон.
Следующее утро началось так, будто совсем ничего не произошло. Чаю — две ложки, овсянку мужу, коту — кусочек сыра. Жизнь продолжает течение, как весенняя талая вода: топит, разрушает, а с виду — обыденна.
Виктор был каким-то слишком заботливым. На моё «кардиолога пора бы навестить» — кивнул, но на глаза так и не посмотрел. Как актёр, повторял заученные фразы, старые шутки. Я ловила себя на том, что оцениваю каждое его движение, каждую интонацию. Паранойя? А если нет?
Детей, как назло, не было рядом. Внучка на каникулах у дочери, сын — в командировке. Сидела одна, то вязала, то крутила радио, всё прислушиваясь — не завертелся ли Виктор около телефона.
А вечером, когда у всех нормальных людей идёт любимый сериал, мне приспичило «случайно» проверить Викторин телефон. Жили мы много лет, доверяли друг другу, но эта ночь грызла меня так, будто я снова двадцатилетняя дурочка с разбитым сердцем.
На экране — привычный замок. Смешно: раньше он никогда не ставил! Знала ли я пароль? Нет. Попыталась угадать день рождения дочери — мимо. Свой? Тоже нет. Наверное, поставил недавно, после… той самой Люды.
Зло берёт не от самой измены, а от того, как легко тебя превращают в дурака, заметают за собой следы. Я будто вора ловила — но сама же и была тем воришкой.
Виктор заметил — не дурак, всё понял. На следующее утро он молчал и не пил свой литровый чай.
— Ты что молчишь? — выговариваю я, беззлобно, а сама трясусь внутри.
— Я ночью плохо спал, — глухо.
— А я плохо живу, — вырывается внезапно, и такие слова виснут между нами, как пыль.
Он смешался, растерялся.
— Ты… что-то знаешь?
— Я не слепая.
Про Люду не сказала. Раньше бы — устроила сцену, вылепила драму, разбила тарелку. Сейчас просто устала, даже ругаться нет сил… Слишком много лет вместе, смешано, слито. Недаром говорят: после пятидесяти не так страшно одиночество, как страх потерять уважение к себе.
Весь день внутри меня что-то скреблось — неприятно, но бесконечно знакомо. Я всё больше смотрела на себя в зеркале: неужели я — та, ради которой не ставят замок на телефоне? А ведь была же когда-то…
Вечером пришла Серафима, соседка, принесла пирожков. Посидели на кухне, болтая вполголоса. Я слушала её сплетни, как музыку из другой жизни.
— Ты всё время какая-то задумчивая стала, Таня! Муж, что ли, шалит?
Я промолчала — не поспоришь же. Сказала только:
— Серафима, а если бы ты узнала, что муж у тебя… ну, что-то не то, что бы сделала?
— Ушла бы сразу! — всплеснула она руками. — Что, себя не любить совсем?
Легко сказать! Когда жил с человеком тридцать пять лет, когда дети и внуки, когда общий погреб, дача, кот. Разделить всё это — куда легче булку хлеба.
Но что-то внутри меня щёлкнуло: если не сказать — проглотишь. А если проглотить — начнёшь медленно исчезать сама для себя.
В ту ночь я долго не могла уснуть. Ходила из комнаты в комнату, гладила кота, мыла одну и ту же чашку. Всё думала — звонил он этой Люде или нет? А может, придумала?
Но утром нашла записку. Короткую, аккуратным, как в молодости, почерком:
«Уеду на дачу на пару дней. Не ищи. Дай подумать».
Села на табуретку, поняла: точка. Или запятая?
Я весь день ходила по дому на цыпочках. Чужая тишина, пустая кровать, две чашки на столе вместо трёх—я и кот, и эхо, что мечется от стены к стене. Всё казалось не моим: занавески, плед на диване, даже ложки с потёртой ручкой… будто я зашла в гости к себе самой, в свою былую жизнь, и никак не могу найти дорогу обратно.
Без Виктора стало вдруг так много свободного воздуха, что даже дышать в одиночку боялась — словно могу расплескать его по углам.
Я пыталась держаться. Обед сварила, постирала, полы вытёрла. Вышла на балкон, смотрю: соседка Серафима хлопочет у клумбы, муж её Серёга строгает лавку. Жизнь идёт, мелкие радости, простые заботы.
А у меня — разруха в душе.
Вечером собралась с духом: позвонила Тане — старшей дочери.
— Доченька, у меня… не всё ладно, — всхлипнула без привычного достоинства. — Виктор ушёл на дачу. Не знаю, что делать.
Таня ахнула, потом, как водится, начала успокаивать:
— Мам, всё хорошо будет, ну что ты, бывает…
Но её слова, как сквозняк: вроде бы что-то движется, а теплее не становится.
Когда положила трубку, расплакалась громко, не стесняясь даже кота. Вот оно — время, когда понимаешь: дети рядом, но помирать одиночеством страшно всё равно.
Всю ночь вспоминала — как мы с Виктором познакомились, как первую дочь домой несли, как возле родильного дома плакали оба: я — от счастья, он — от страха. Потом геройствовал на стройке, потом мы — на даче, как будто вместе землю пахали и будущее строили. А теперь? Теперь не хватает даже сил досмотреть до конца свой любимый мелодраматический сериал.
Два дня прошли так, будто год. Я ходила вокруг телефона, думала — позвонить? Или пусть сам? Нет, пусть сам…
На третий день утром вдруг звонок. Номер — Виктор:
— Таня, я… Можно приехать?
Голос дрожит, будто мальчишка в первый раз двоечку маме показывает.
Конечно, говорю, приезжай. А сама стираю следы слёз, варю его любимый гороховый суп. Глупо, но привычно.
Когда он зашёл, увидела совсем другого человека. Не мужа, а растерянного старика, которому так не хочется быть виноватым, но ещё страшней оказаться немилым…
Мы сидели на кухне долго, молча. Потом он вдруг заговорил:
— Таня… Прости. Я не знаю, зачем это всё. Поболтали, Люда — старая знакомая, ничего серьёзного. Мне страшно стало, что жизнь проходит, а я — незаметно исчезаю.
Повисла тишина — хлеб резали, горячий чай наливали, пол смотрели.
— Я виноват. Но… Ты ведь тоже стала другой. Мы оба стали другими.
Вдруг поняла: не обида главная, а страх. Страх потерять смысл быть вместе, остаться одним в такой большой пустой квартире.
Я вздохнула:
— Ну, может, начнём по-новому?
— Давай. Только теперь честно.
Сели рядышком, осторожно, как раньше, когда были молодыми. Молча держались за руки.
А за окном шёл дождь — мелкий, убаюкивающий. Кажется, и вправду можно попробовать жить заново — по-новому, без вранья, пусть даже с рубцами.
Наступило утро. В первый раз за несколько лет я проснулась без тревоги — с каким-то смешанным чувством надежды и смущения. А Виктор уже хлопотал на кухне, как в старые времена: заваривает мне кофе, гремит крышками, негромко напевает свою любимую «Подмосковные вечера».
Я украдкой смотрю на него. Морщинки поуглубились, зачем-то улеглась седина на висках — он мой, и всё в нём родное, давно изученное, а сейчас кажется почти новым.
Без суеты пьем кофе. Молчим. Только форточка звенит — дождик оконца барабанит. Решил заговорить он — резко, громко, будто выстрел в утро:
— Таня, я письмо написал. Ночью не спал.
— Какое письмо?.. — боязливо перебираю пачку газет.
А он достаёт из кармана плотный, сложенный пополам листок.
— Для тебя. Всё, что думал.
Передаёт — руки дрожат, будто первый раз на танце меня пригласил. Читаю, а там — его неловкая проза с ошибками, будто сын ещё школьник:
«Люблю тебя, Таня, давно и по-прежнему. Тикали часики, дни улетали, а мы ссорились по пустякам. Устал бояться быть ненужным, зато рядом с тобой — я сильный, даже когда слабый... Больше хочу смеха в доме, чтобы не только суп варить, а по-настоящему вместе жить...»
Плачу тихо, он молчит — а меня отпускает. Впервые за долгое время нет обид, только тепло по всему телу.
— Спасибо тебе, Витя... — шепчу.
Тот самый момент, когда понимаешь: иногда мужчине нужна не похвала, не даже милосердие, а просто быть увиденным. Замеченным. Ненадолго стать любимым мальчишкой, который, несмотря ни на что, может ошибаться. И зарыться лбом мне в ладонь, как когда-то, когда жизнь только начиналась.
...Позднее вместе гуляли — под дождём, оба без зонтика. Смеялись, как дети: мне неловко, а ему смешно. Прохожие оглядывались, думали, наверно, что за чудаки…
Но нам было всё равно. Мы возвращались домой вместе — и это главным стало за долгие годы. Да, не молодые. Да, привычек, колкостей, гордыни накопилось на целую семейную библиотеку. Но главное — нашлось место для одной короткой фразы:
"Давай попробуем снова. Сначала. Иначе. Но вместе..."
Иногда счастье — это когда из окна пятый раз слышен соседский скандал, горячая лапша сбежала на плиту, кот мурчит у радиатора, а на душе — тихо. Тихо и хорошо. Потому что, как в юности, вдруг понимаешь: пока есть с кем даже просто молча попить чаю — жизнь ещё светлая, и впереди есть место для маленьких чудес.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: