Глава 1. Возвращение в туман
Железо парома под сапогами подрагивало, точно живое, и этот мелкий, зудящий гул отдавался прямо в коленях. Марина покрепче перехватила Алешку — сын за последний час будто свинцом налился, хотя весу-то в нем в три года было — кот наплакал. Пальцы на руках онемели, кололи тысячей иголок, а в горле стоял кислый ком, не то от качки, не то от страха.
— Ты бы, дочка, мальца-то прикрыла получше, — прохрипел старик-паромщик, налегая на весло, чтобы отпихнуть от борта тяжелую серую льдину, — Болото нынче злое, туманное. Чай, не город здесь, не асфальт. Оно, вишь, дыхание свое из топи тянет, а деткам это ни к чему.
Марина только молча кивнула, поправляя на сыне тяжелый пуховый платок — наследство от матери. Платок пах старым сундуком, нафталином и еще чем-то неуловимым, домашним, от чего глаза предательски защипало. Она прижала лицо к виску Алешки. Лоб у него был сухой и горячий, а дыхание — свистящее, с каким-то странным хрипом, будто внутри у маленького человечка ворочался холодный камень.
— Далеко ли собралась-то? — старик сплюнул в мутную, парящую воду, — К кому в Пожни-то? Квартировать али как?
— Домой я, дедушка, — Марина через силу улыбнулась, чувствуя, как кожа на щеках стянута морозом, — В дом матери. Она… померла три недели как. Вот, приехала за наследством присмотреть.
Старик замер, весло замерло в его руках, и паром на мгновение замер посреди реки, окутанной белесой хмарью. Он посмотрел на Марину из-под лохматых, седых бровей, и в его взгляде ей почудилось не то сочувствие, не то какое-то странное, опасливое любопытство.
— Это в дом-то у самой кромки? Где ива горбатая стоит? — Степан Петрович (так он представился еще на том берегу) нахмурился, — Ну, дело твое. Только зря ты, дочка, мальца сюда привезла. В девяносто шестом-то году везде не сладко, небось и в городе твоем хлеб по карточкам, да только тут места… особенные. Здесь земля долго помнит, дескать, кто ушел, а кто вернуться посмел.
— Да куда ж мне деваться-то, Степан Петрович? — в голосе Марины против воли прорезались плаксивые нотки, — Квартиру в городе одна контора забрала за долги мужа, комнату в общежитии не дают, дескать, не положено. А тут — свой угол, огород. Перезимуем как-нибудь.
— Перезимуете, — эхом отозвался старик, — Коли болото позволит.
Паром с глухим ударом ткнулся в раскисший берег. Марина, едва не упав, сошла на землю. Ноги в дешевых сапогах тут же ушли в холодную грязь по самую щиколотку. Поселок Мшистые Пожни встретил её тишиной, от которой закладывало уши. Черные, пропитанные влагой избы глядели из тумана пустыми глазницами окон. Ни лая собак, ни детского крика — только шелест камыша да далекое, утробное уханье выпи со стороны болот.
Она побрела по единственной улице, стараясь не поскальзываться на гнилых досках мостков. Алеша на руках завозился, закашлялся — мелко, сухо.
— Ну, тише, тише, маленький, — шептала Марина, чувствуя, как по спине между лопаток катится холодная капля пота, — Сейчас придем. Печку истопим, чайку попьем. Мама здесь жила, и мы поживем.
Возле магазина — покосившегося деревянного строения с облупившейся вывеской «Продукты» — стояла группа женщин. Все в одинаковых серых ватниках, с лицами, будто высеченными из серого камня. Когда Марина проходила мимо, разговоры стихли.
— Никак дочка покойной-то приехала? — донесся до нее резкий, неприятный голос, — Ишь ты, городская. Пальто-то, вишь, на рыбьем меху, а гонору-то, гонору…
— И малец при ней, — отозвался другой голос, потише, — Бледный какой. Не жилец, поди, в наших-то краях. Болото таких любит, прозрачных-то.
Марина прибавила шагу, почти побежала, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле, мешая дышать. «Не слушай их, — твердила она себе, — Глупости всё это. Деревенские сплетни. Девяностые на дворе, вон, в городе тоже все злые стали, за копейку удавятся. Просто жизнь тяжелая».
Дом матери стоял на самом отшибе. За ним начиналась бесконечная, затянутая туманом топь. Старая ива и вправду горбилась над крышей, точно пыталась обнять дом своими корявыми ветками. Калитка была не заперта — висела на одной петле, жалобно поскрипывая на ветру.
Внутри пахло пылью, сухими травами и тем особым, горьковатым запахом нежилого жилья. Марина поставила Алешку на пол, и он тут же прижался к её ногам, пряча личико в подоле пальто.
— Ну вот мы и дома, — сказала она в пустоту, и её собственный голос показался ей чужим, надтреснутым.
Холод в доме был такой, что изо рта шел пар. Батареи, конечно, были ледяными — в поселке котельная, небось, давно на честном слове держалась, если вообще работала. Марина бросилась к печке. Слава Богу, в дровянике нашлось немного сухих поленьев и бересты. Руки дрожали, спички ломались, но наконец огонек лизнул бумагу, весело затрещал, и в комнату поползло первое, еще робкое тепло.
— Кушать хочешь, сынок? — Марина присела перед Алешей.
Мальчик смотрел в угол комнаты, туда, где за старым комодом скопилась густая тень. Его глаза, огромные на бледном лице, казались совсем черными.
— Мама, — прошептал он, не оборачиваясь, — А там кто? Там дядя сидит?
Марина похолодела. В углу никого не было — только старые обои клочьями свисали со стен да пыль кружилась в свете догорающего дня.
— Нет там никого, маленький. Это тени просто. Ну-ка, иди ко мне.
Она подхватила его на руки, прижала к себе. Тело ребенка было пугающе легким. «Надо в медпункт завтра зайти, — подумала Марина, привычно перебирая в голове названия лекарств, — Хоть бы антибиотики какие были. В девяносто шестом-то с лекарствами беда, всё только через снабженцев по блату, а тут — глушь».
Вечером, когда дом немного прогрелся, Марина решила уложить Алешу в старую деревянную колыбель, что стояла в горнице. Она помнила эту колыбель — мать говорила, что еще прабабка в ней всех качала. Марина сдула пыль с кружевного подзора, поправила матрасик, набитый сеном… и вдруг замерла.
В самом изголовье, под тонкой подушечкой, что-то хрустнуло. Она запустила руку внутрь и вытянула маленький матерчатый мешочек, завязанный суровой ниткой. Мешочек был тяжелым и на ощупь напоминал песок.
Марина развязала узел. На ладонь высыпалась крупная, грязно-серая соль. И среди кристаллов тускло блеснуло что-то еще — маленький, обломанный зуб. Не человечий — острый, загнутый, как у крупной рыбы или какого-то лесного зверя.
— Это еще что за новости… — пробормотала она, чувствуя, как холодная волна пробежала от затылка к пяткам.
В этот момент за окном что-то глухо ударилось о стекло. Марина вскрикнула, обернулась. Туман за окном стал совсем плотным, непроглядным. И там, в этой белесой каше, ей на мгновение привиделось лицо. Плоское, с огромными глазами без ресниц, прильнувшее к стеклу.
Она моргнула — видение исчезло. Только ветка ивы царапала по стеклу: вжик, вжик. Точно когтем.
— Мама, — голос Алеши из колыбели прозвучал странно — глубоко, не по-детски, — Мама, не выбрасывай соль. Ему не нравится, когда соли нет.
Марина застыла с мешочком в руках, боясь пошевелиться. В доме было тихо, только дрова в печи стреляли короткими очередями.
— Кому «ему», Алешенька? — едва слышно спросила она.
Сын не ответил. Он уже спал, разметав светлые волосы по подушке. Но кулачки его были сжаты так крепко, что побелели костяшки.
Марина медленно ссыпала соль обратно в мешочек и сунула его под подушку. Рука её коснулась дерева колыбели — оно было ледяным, несмотря на жар от печи.
Она подошла к окну и задернула шторы — старые, тяжелые, из плотного бархата. Ей казалось, что если она этого не сделает, то туман из топи просочится сквозь щели, заполнит комнату, и она уже никогда не найдет дорогу назад.
В ту ночь Марине снилось болото. Тягучее, пахнущее гнилью и горьким багульником. Она шла по нему, проваливаясь по колено, а за ней кто-то шел. Шлепал невидимыми лапами по воде, дышал тяжело в затылок. И в руках у этого невидимого была пустая колыбель.
Она проснулась от собственного крика. В комнате было серо — наступал рассвет. Печь остыла, и в доме снова воцарился промозглый холод.
Марина приподнялась на кровати, глядя на колыбель. Алеша лежал тихо, слишком тихо.
— Сынок? — позвала она.
Мальчик открыл глаза. Он смотрел на нее и молчал. Марина протянула руку, чтобы коснуться его щеки, и отпрянула.
На подушке, прямо у головы ребенка, лежала свежая, мокрая ветка ольхи. С неё еще капала черная, торфяная вода, оставляя на белой наволочке грязные пятна, похожие на следы слез.
Алеша улыбнулся — медленно, одними губами.
— Он приходил, мама, — сказал мальчик, — Он сказал, что я вкусный.
Марина почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. В поселке Мшистые Пожни начинался новый день девяносто шестого года, и этот день обещал быть долгим.
Автор: Олеся. М.
Если вам нравится рассказ, угостите автора кофе (не является обязательным).
Наш канал на MAX: подпишись, чтобы не пропустить новые истории
Источник: Колыбель на краю болота