Агафья неторопливо наполняла большую плетёную сумку. Руки, привыкшие к тяжёлому сельскому труду, осторожно укладывали банку за банкой, будто собирали не просто гостинцы, а частичку своей души, кусочки прожитых лет, заботливо законсервированные в стеклянных сосудах.
Здесь были огурцы, хрустящие, с укропом и чесноком, такие, какие любил её муж при жизни. Кабачковая икра, томаты в собственном соку, лечо. Варенье — малиновое, смородиновое, земляничное — каждая из ягод, собранных в летнюю пору, хранила память о солнце, о пчёлах, гудевших в саду, о жарком ветре. Компоты из яблок, груш, вишни. И сами яблочки — антоновка, белый налив — отборные, румяные, будто вобравшие в себя всё ласковое осеннее солнце её родного края.
Сумка росла, тяжелела, становилась неподъёмной. Но как можно ехать к сыну с пустыми руками? Как явиться к внукам, которых не видела ни разу в жизни, без даров? Еда, выращенная, собранная, приготовленная своими руками — это единственный язык любви, который знала Агафья. Слова были скупыми, застенчивыми, а вот банки с соленьями могли рассказать о её чувствах красноречивее любых словесных посланий.
Ехать предстояло завтра днём, но сердце уже сегодня колотилось тревожно и радостно. Одиннадцать лет. Одиннадцать долгих, пустых лет без сына. Последний раз она видела Петра ещё молодым парнем, только что получившим диплом инженера.
Гордые они тогда с отцом были, что сын выбился в люди, из их глухой деревушки с десятком дворов уехал учиться, а потом и работать в большой мир. Но распределение выпало далёкое — из северной, суровой стороны, где зимы по полгода, а лето — один сплошной белый день, отправили его на юг, к тёплому морю. Из царства снега — в царство солнца.
Собирались они с мужем навестить Петю на новом месте, да всё как-то не складывалось. Дорога только в одну сторону на поезде занимала больше трёх суток. Хозяйство бросить не на кого — корова, свиньи, куры, огород. Деревенская жизнь не терпит расслабленности; отлучишься на неделю — всё запустится, зачахнет. Откладывали поездку на следующий год, потом ещё на один. А потом муж, Никита, заболел.
Сначала просто покашливал, потом стал терять силы, а через полгода совсем слег. Диагноз поставили серьёзный, городские врачи только разводили руками. Четыре года Агафья выхаживала мужа. Четыре года бессонных ночей у его постели, тихих разговоров, когда боль отступала, и четыре года бессильных слёз, когда болезнь снова наваливалась всей своей тяжёлой мощью.
Продали тогда коровушку Бурёнку — деньги на лекарства нужны были. Потом и свиней пришлось свести. Оставила Агафья только курочек — те хоть яйца несли свежие, которые муж очень любил. Каждое утро она варила ему три яйца вкрутую, аккуратно очищала, резала на тарелке. Он ел молча, благодарно глядя на неё потухшим взглядом.
Внуков своих — двоих мальчишек — Агафья с мужем видели только на фотографиях. И очень ждали каждое письмо от Петра! Никита, суровый и сдержанный мужчина, который за всю совместную жизнь ни разу не проронил слезинки, даже когда хоронили их первенца-девочку, не выжившую в младенчестве, — не мог сдержать слёз, когда брал в руки фотографии с изображением внучат.
«Гляди-ка, Агафьюшка, — говорил он, проводя корявым пальцем по гладкой поверхности снимка. — Старшенький, Степан, весь в мать, в её городскую породу. А младшой, Гришутка… Ну, вылитый наш Петька в его годы. Такие же глаза озорные, такая же чёлка непослушная».
Он подносил фотографию близко к глазам, уже плохо видящим, и долго смотрел, а по щекам его, обветренным, изрезанным морщинами, катились крупные, тяжёлые слёзы.
«Голубчики вы мои, соколики… Не доведётся мне уже с вами понянчиться, на руках покачать… Только на карточках и буду на вас глядеть…»
И он целовал холодную бумагу, оставляя на ней влажные следы.
«Ну, что ты, старый, делаешь? — причитала Агафья, стараясь скрыть собственное волнение. — Попортишь карточку, это же бумага! Солёными слезами её поливаешь — она размокнет, в негодность придёт».
«Права ты, Агафьюшка, — вздыхал Никита, отдавая ей фотографии. — Прибери карточки, беречь их надо. Нечего их слезами поливать… Ох, а слёзы-то так и льются – не унять».
«Ох, что-то совсем ты расклеился, дед, — тревожилась она, усаживаясь на край кровати и беря его руку в свои, шершавые, трудовые ладони. — Всю жизнь — каменный был. Хотя жизнь тебя хорошо потрепала. А сейчас — только слёзы и льёшь».
«Чую, Агафьюшка, недолго мне осталось, — тихо говорил он, глядя в потолок, где при свете керосиновой лампы танцевали тени. — Совсем я слабею. Да и поскорее бы… Тяжко мне быть тебе обузой».
«Молчи, старый! — строго говорила она, но в её голосе дрожала нежность. — Поживи ещё. Мне одной без тебя худо будет. Вот что я без тебя делать буду?»
«Наоборот, — шептал он, — избавлю тебя от хлопот. Не молода ты уже, чтобы таскать меня на себе. Мне порой до слёз, как ты со мной мучаешься. Умаялась ты от забот, отдохнуть тебе нужно».
«Ну, вот… Опять слёзы… — И она тоже не могла сдержаться, вытирала глаза кончиком платка. — Ну тебя, дед. Я и сама теперь плачу. Перестань».
Дед Никита умер в августе, когда за окном буйствовала последняя красота короткого северного лета. Сын на похороны не приехал — не смог вырваться с работы, телеграмму прислал короткую, сухую. Похоронила Агафья мужа на местном кладбище, под берёзой. Последних курочек распродала соседям — не нужно ей одной. Это Никита любил свеженькие яйца. Без него и смысла не было держать птицу.
И осталась Агафья в пустом доме одна. Тишина, прежде привычная и уютная, теперь давила, звенела в ушах. Осень пришла ранняя, холодная. В начале ноября пришло долгожданное письмо от Петра. Он писал, что ждёт её, что всё устроено, чтобы она приехала и погостила. «Приезжай, мама, повидаемся, с внуками познакомишься».
Больше ничто не держало её в родном доме. Пустота держала, одиночество, но это были не цепи, а лишь тени, от которых хотелось убежать. Она засобиралась в дорогу. Даже не верилось, что скоро увидит сына, обнимет, прикоснётся к живым внукам, а не к их бумажным изображениям. Сердце замирало от смеси страха и предвкушения.
Утром, когда рыжий, не выспавшийся ноябрьский рассвет только начал размывать синеву за окном, к её дому подкатили сани. Управлял ими сосед, Федосей, мужик лет шестидесяти, коренастый и добродушный.
«Агафья Петровна, ты это что собрала? — ахнул он, увидев огромную, набитую банками сумку. — Золото, что ли, везешь? Сумка-то больше тебя, кажись, весит!»
С трудом, пыхтя, они вдвоём погрузили ношу в сани.
«Как же ты одна с этой поклажей управляться будешь? — беспокоился Федосей, усаживаясь на облучок. — На станции, в поезде, на вокзале, в городе…»
«Управлюсь, — махнула рукой Агафья, укутываясь в старенький, вылинявший на сгибах тулуп. — В поезде, гляди, люди добрые помогут погрузить-выгрузить. А в городе сынок меня встретит».
Она забралась в сани, устроилась поудобнее на сене, прикрытом дерюгой. Деревня, вся, от мала до велика, вышла провожать. Все двенадцать дворов. Для них отъезд Агафьи был событием, нарушающим размеренный ход привычной жизни.
«Бабушка Агафья, конфеток шоколадных из города привези! — кричала соседская девчонка. — Вкусных!»
«И вина бутылочку! — просил старик-сосед, дед Артём. — Говорят, там, на югах, вино вкусное делают. Хоть одну бутылочку, на пробу!»
«Пряников мятных!»
«Книжку детям на память!»
Обещала Агафья всё, кивала, улыбалась растерянно. Она везла с собой список, где корявым почерком были выведены все заказы.
«До тепла гостИ! — крикнули ей напоследок, когда сани уже тронулись, скрипя полозьями по снегу. — До самой весны!»
«Уж как получится… — махала им в ответ Агафья, и слёзы наворачивались на глаза — от ветра, от волнения, от щемящей нежности к этому клочку земли, который она покидала впервые за столько лет.
Дорога до районного центра, где была железнодорожная станция, заняла несколько часов. Потом — долгое ожидание на холодном, продуваемом всеми ветрами перроне. Федосей и ещё двое мужиков помогли втолкнуть неподъёмную сумку в тамбур. Агафья, сбиваясь с ног от волнения и суеты, нашла своё место в плацкартном вагоне.
Дорога длиной в трое с половиной суток стала для неё отдельной, маленькой жизнью. Мир за окном менялся постепенно, не спеша: сначала знакомые леса и поля, покрытые снежком, потом — другие леса, другие поля, снега становилось меньше, земля выглядывала чёрными, мокрыми пятнами. Потом и вовсе снег исчез, сменившись жёлтой, пожухлой травой и голыми деревьями. А к концу пути за окном уже мелькали деревья, которые Агафья никогда в жизни не видела, непривычно высокие, с растрёпанными на вершине кронами, и зелень была уже не осенней, а сочной, почти летней.
Агафья почти не спала. Смотрела в окно, слушала разговоры попутчиков — деловитых, спешащих, говоривших на странном, растянутом южном говоре. Ела всухомятку припасённые дома лепёшки, пила чай из баночки. Волнение не отпускало, оно копилось, как пар в котле, и грозило вот-вот вырваться наружу. Встреча с сыном и внуками. Скоро встреча. Эх, вот бы Никита дожил до этого счастливого дня…
И вот он, южный вокзал. Шум, гам, толчея. Народ сновал, как муравьи в разорённом муравейнике. Голоса, смешанные в один неумолкающий гул, вспышки света, грохот колёс, гудки. Агафья стояла посреди перрона, крепко держа за ручки свою драгоценную сумку, и растерянно вглядывалась в лица. Никто не был похож на Петю. Никто не бежал к ней с криками: «Мама!»
Минуты шли. Поезд ушёл, люди постепенно разошлись. Перрон опустел. Холодный ужас начал подкрадываться к сердцу: а вдруг она не на той станции сошла? Вдруг заблудилась? Она ведь за всю жизнь дальше районного центра никуда не выезжала. В глазах рябило от непривычной суеты и яркого, даже в ноябре, солнца.
И тут она увидела их. Хорошо одетого мужчину в светлом пальто и женщину в элегантном плаще. Они шли прямо на неё, оглядываясь. Мужчина улыбался.
«Сыночек!» — крикнула Агафья, не в силах сдержаться, и замахала рукой.
«Здравствуй, мама!» — Пётр подошёл, обнял её, пахнуло от него незнакомым одеколоном и чем-то ещё чужим. Объятие было быстрым, лёгким. «Мама, познакомься, это моя жена, Лидия».
Женщина, стоявшая чуть поодаль, кивнула. Улыбки на её красивом, серьёзном лице не появилось. «Здравствуйте, Агафья Петровна».
«Мама, ну ты и нарядилась! — усмехнулся Пётр, оглядывая её тулуп и валенки. — У нас же тут плюс восемь! Солнце! Есть у тебя что-нибудь полегче?»
«Нет, Петенька, — смутилась Агафья. — Не подумала… Да и положить некуда было, я вам столько гостинцев набрала».
«Да, вижу, — потёр лоб сын и попытался поднять сумку. Лицо его напряглось. — Ого… Мама, как ты одна с этим справилась?»
«Люди помогали… — промямлила Агафья. — А ехать далеко?»
«Да, мы живём на другом конце города, — сказал Пётр. — Поедем на такси».
«На лошадке бы…» — начала было Агафья, но сын снова мягко усмехнулся.
«Мама, какая лошадка? Это большой город, здесь не ездят на лошадях. Мы поедем на машине».
Агафья никогда прежде не ездила на легковой машине, только на «полуторке», в кузове. Она с непривычки вжалась в сиденье, глядя в окно на мелькающие незнакомые улицы, высокие белые дома, людей в лёгкой одежде. Она тихо ахала, комментировала увиденное, но сын и невестка молчали. Лидия и вовсе отвернулась в окно.
Остановились у огромного девятиэтажного дома на двенадцать подъездов. Агафья запрокинула голову, пытаясь разглядеть верхние этажи. «И не упадёт такая махина?»
«Не упадёт, мама, — сказал Пётр.
«А высоко вы живёте?»
«На восьмом этаже»
«Ох, и как же мы туда забираться-то будем?» - запричитала Агафья.
«Очень просто, мам. На лифте поедем».
Лифт стал для неё вторым чудом в этот день. Кабина плавно поплыла вверх, в желудке неприятно засосало. «Вот уж техника… — прошептала Агафья. — Прямо как в кино…»
Квартира на восьмом этаже показалась ей дворцом, здесь был паркетный пол и новая мебель, большая люстра в зале. И тишина. Глухая, городская тишина, не похожая на деревенскую, наполненную скрипом половиц, потрескиванием печи, шумом ветра.
Встретили их внуки. Девятилетний Стёпа, высокий для своего возраста, худощавый, с серьёзным взглядом из-под очков, и пятилетний Гриша, кудрявый, курносый, озорной.
«Родненькие мои! — распахнула объятия Агафья, и слёзы снова подступили к горлу. — Уже и не чаяла, что увижу…»
Гриша сразу бросился к ней, обнял за ноги. Стёпа остался на месте, вежливо сказал: «Здравствуйте, бабушка».
«Ой, да вы же… Вы такие… — захлопотала Агафья, вытирая глаза. — Я вам гостинцев привезла! Вареньица деревенского, компотиков, яблочек… Стойте, мои милые, сейчас достану».
Она, кряхтя, присела возле своей сумки, порылась в ней и достала два крупных, самых красивых яблока. Потерев их о свой шерстяной жакет (она же дома их всегда так протирала!), протянула внукам.
«Держите, родные, попробуйте! Яблочки из нашего сада, со старой антоновки. Папка ваш, Петя, их обожал…»
Гриша уже протянул руку, но Лидия стремительно перехватила её, не дав взять яблоко из бабушкиной руки.
«Гриша! Сколько раз говорить — немытые фрукты есть нельзя! — резко сказала она и, уже обращаясь к Агафье, добавила холодно: — У нас тут не деревня. Яблоко сначала нужно помыть водой под краном. Гигиена прежде всего».
«Да мы… мы всю жизнь так… — попыталась оправдаться Агафья, но невестка уже унесла яблоки на кухню, к крану.
Помытые, блестящие яблоки вернулись к детям. Гриша с аппетитом вгрызся в своё сочное, слегка кисловатое яблоко. Стёпа один раз надкусил, потом положил яблоко на край стола и больше не притронулся.
«Мама, ты бы помылась с дороги, — предложил Пётр. — Потом ужинать будем».
С ванной вышла целая история. Агафья, привыкшая к еженедельной бане да к умывальнику с тазиком, растерялась перед белой эмалированной чудо-ванной, а лившаяся из крана настоящая горячая вода вызвала у неё почти детский восторг.
Старушка просидела там почти час, наслаждаясь теплом и непривычной роскошью. Лидия дважды стучала в дверь, нетерпеливо напоминая, что все ждут. А когда Агафья, наконец, попросила помочь потереть спину (в бане же всегда помогают!), невестка вошла с таким лицом, будто её ведут на казнь. Вышла молча, хлопнув дверью.
Ужин прошёл в тягостном молчании. Агафья ловила на себе взгляды Лидии — оценивающие, недовольные. Ела она тихо, стараясь не чавкать, не ронять крошки, но чувствовала себя слоном в посудной лавке. Всё было не так: и вилку держала неправильно, и салфеткой пользоваться забывала.
После ужина Пётр принёс в кухню матрас, одеяло и подушку. «Мама, сегодня тут переночуешь, завтра посмотрим…»
Агафья поняла: спать ей предстоит на полу, на кухне. Она кивнула, не задавая вопросов. Но сердце сжалось от обиды и непонятной, детской жалости к себе.
Позже, уже лёжа в темноте на разостланном на паркете матрасе, она услышала голоса сына и невестки. Сначала приглушённые, потом всё громче. Ссорились.
«…Как мы можем её на кухне спать укладывать? Это моя мать!» — звучал голос Петра, взволнованный, но тихий.
«Ага, твоя мать, которая явилась без приглашения и, судя по всему, собирается жить тут до второго пришествия! — шипела Лидия. — Куда мы её положим? Все спальные места заняты. Ты хочешь, чтобы мы с тобой на кухню переехали? Или детей из комнаты выгоним?»
«Мать не просто так явилась – я её пригласил. И вообще, не кричи. Она услышит».
«И пусть слышит! Квартира-то МОЯ, не забывай! Мой отец её заработал, на вредном производстве здоровье потерял! А ты приехал и всё готовенькое получил. Так что не надо тут о гостеприимстве. Я не звала её. На пару дней — ладно. Но она, похоже, рассчитывает задержаться здесь надолго. Ещё бы!».
«Лидия! Прекрати!»
«А что «Лидия», что «прекрати»? Твоя мать ещё и жалуется — пару, говорит, мало в ванной. Представляешь? Я ей спину тёрла! Фу! У меня от одной мысли мурашки! И эти её банки… Я всё это выброшу при первой возможности. Там микробы одни».
«Мама хотела угостить нас, от чистого сердца гостинцы привезла. Она всю жизнь так…»
«Здесь не деревня глухая! Здесь цивилизация! По-моему, ты и сам хочешь, чтобы твоя мама тут месяцами жила!»
Пауза. Долгая.
«Нет… Конечно нет. Я… я с ней поговорю завтра. Что-нибудь придумаю. Объясню».
Агафья зажала уши ладонями, зажмурилась, уткнулась лицом в подушку. Услышанные слова, как острые иглы, проникли сквозь кожу, впиваясь в самое сердце.
«Не нужна я здесь. Не приняла меня невестка. Да и сыночку, поди, я в тягость. Вон, уже поругались из-за меня…» - с горечью думала старушка.
Она не плакала. Внутри всё застыло, превратилось в комок болезненной обиды.
Поднялась Агафья затемно, в половине пятого. Тишина в квартире была абсолютной. На цыпочках прошла в детскую. Гриша спал, раскинувшись поперёк кровати, одна нога свесилась. Стёпа лежал на спине, строго, руки вдоль тела. Лунный свет из окна падал на его лицо, Агафья получше рассмотрела внука – весь в мать.
«Родненькие вы мои… — прошептала Агафья. — Ненаглядные…»
Она наклонилась, поочерёдно коснулась губами их лбов. Стёпа не шелохнулся. Гриша, не просыпаясь, почесал то место, которое она поцеловала.
«Вряд ли я вас ещё увижу…»
В прихожей, в стороне от другой одежды, одиноко висел её тулуп. Агафья уткнулась в него лицом, вдохнула. Пахло домом, дорогой, сеном, чем-то своим, родным.
«Пора домой! – решила она, смахнув скупую слезу. – Не думала я, что так быстро уезжать придётся, но ничего, главное, что сыночка и внучат я всё-таки повидала…»