Агафья тихо-тихо закрыла за собой дверь, не оставив записки. Спустилась по лестнице — лифта она испугалась. На улице было пустынно, серо, сыро. Куда идти? Как добраться до вокзала? Она пошла наугад, бродя между одинаковыми, высокими домами. «Каменный лес, — думала она. — И люди в нём, как звери, по норам живут, друг друга не знают, не то, что в нашей деревне».
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aX8qPm4joGPHqTrT
Заблудилась Агафья, ещё и оказалось, что деньги остались в кармане той большой сумки, в которой она привезла гостинцы. А без денег обратного билета на поезд не купишь.
«Ох, придётся возвращаться, - запричитала она. – Только куда мне идти? Все дома один на другой похожи…»
Наконец, встретила она старика с авоськой. Тот, выслушав её путаный рассказ про сына, долго водил её по дворам.
«Не знаю, как тебе помочь, - развёл он руками. – Чтобы дом твоего сына найти, нужно адрес знать. Ты адрес знаешь?»
«Ох, не припомню, мил человек…»
«Ну, а как тогда? Хоть что-то ты помнишь?»
«Прямо у подъезда голубым мелом солнышко было нарисовано».
«Ох, ну и задала ты мне задачку, - ворчал старик. – Ладно, пойдём искать твоё солнышко. Не бросать же тебя одну, ты странная какая-то. Как из глухой тайги».
«Так я и есть из деревни глухой» - искренне улыбнулась Агафья.
И вновь они долго бродили по дворам. Нашли. Агафья благодарила, переживала, что завела деда так далеко от дома, но он только махнул рукой и поплёлся прочь.
Агафья долго поднималась по лестнице на восьмой этаж, останавливаясь через три-четыре пройденые ступени. Воспользоваться лифтом она вновь побоялась.
Вот и знакомая дверь. Агафья робко постучала. Тишина. Она постучала вновь. И опять тишина.
«Значит, даже на порог пускать меня не хотите?» - на глазах старушки выступили слёзы.
У Агафьи не было часов, она не знала, что сейчас уже девять утра. Сын с невесткой ушли на работу, отведя по пути Гришу в детский сад, а Стёпу в школу. К слову сказать, исчезновение Агафьи будто никто не заметил, искать её не пытались.
Стёпа пришёл из школы к половине первого дня, Агафья всё это время стояла на лестничной клетке, не зная, куда ей пойти. Впустив бабушку в квартиру, мальчик заперся от неё в комнате, делая вид, что занят с уроками. «Не мешай, бабушка. Мне учиться нужно», - пробубнил он.
К вечеру Агафья, чувствуя за собой вину и движимая желанием быть полезной, приготовила ужин — картошку тушёную с мясом, салат из тех продуктов, что нашлись в холодильнике. Лидия ела молча, с таким выражением лица, будто глотала горькое лекарство. Пётр хвалил, но как-то напряжённо, постоянно оглядываясь на жену.
А ночью Агафья снова не спала. И снова слышала через стену (или ей это мерещилось?) шёпот: «ну, сколько ещё она здесь будет? до тепла, до весны? Надоела… скажи ей…»
Больше выносить это старушка не могла. Утром, едва за окном начало сереть, Агафья снова надела тяжёлый тулуп, взяла свою пустующую сумку (гостинцы остались в шкафу на кухне — пусть хоть сынок поест) и вышла за дверь. На этот раз — навсегда.
До вокзала она добралась на такси, не пожалела денег, ей повезло, что поймала машину у подъезда. Водитель, пожилой, усатый мужчина, помог ей сесть на заднее сиденье, спросил: «К детям и внукам приезжала, мать?»
«Да, — кивнула Агафья, глядя в окно на утренний, просыпающийся город. — В гостях была».
«Ну, нагостилась, наверное сполна? Наигралась с внучатами, отвела душу?» - улыбнулся таксист в усы.
«Я позавчера приехала…» - коротко ответила старушка, слёзы стали сдавливать её горло.
«Что ж так скоро? Только приехала — и уже уезжаешь?»
«Погостила — и хватит».
Билет на ближайший поезд был только через шесть часов вечера. Агафья просидела всё это время на жёсткой деревянной скамье в зале ожидания, не двигаясь, глядя перед собой в одну точку. Внутри была пустота, огромная и чёрная, как прорубь в зимней реке.
Наконец, поезд тронулся. Город поплыл за окном назад, уступая место сначала пригородам, потом полям, лесам. Сердце щемило тупой, ноющей болью. «Только бы до дому доехать, — думала она. — Только бы на свою землю ступить. Там уж и помирать не страшно. Там всё знакомо».
Дорога обратно показалась вдвое длиннее. Она почти не ела, пила только кипяток. Спала урывками, сидя. Её старушечье тело ныло от усталости и неподвижности, но душа болела сильнее.
И вот — нужная станция. Снег. Холодный, колючий ветер. Она сошла на перрон, и ноги сами понесли её к выходу, скорее, скорее - домой. И тут её осенило: обещания! Она же ничего не купила односельчанам! Все деньги ушли на билет, да ещё осталось немного.
Паника схватила её за горло. Нельзя же вернуться с пустыми руками, обмануть ожидания! Она увидела, как с поезда выходит дородная женщина с двумя огромными сумками. Та, судя по загорелому лицу и лёгкой одежде, явно с юга.
«Простите, гражданка, — робко обратилась Агафья. — Вы не с юга ли? Не найдётся ли у вас бутылочки вина местного? Я заплачу».
Женщина, покосившись на неё, буркнула: «Есть, но лишней нет». После недолгого торга (Агафья не торговалась, она была готова отдать последнее) бутылка красного сладкого вина перешла в её руки за тройную цену.
И тут — родной голос.
«Агафья Петровна? Ты как тут?»
Это был Федосей, её сосед. Он стоял, широко расставив ноги, и смотрел на неё с нескрываемым изумлением.
«Вернулась, Федосей. Не век же гостить».
«Да рано ты… Не ждали. Говорили же — до тепла».
«Работы у них много. Негоже мешать. Петя-то, того и гляди, большим начальником станет, дела у него важные. А Стёпушка, старший мой внучок, так за уроками и сидит, к знаниям тянется».
Федосей помотал головой, но не стал расспрашивать.
«Подожди меня тут, Агафья, я по делам, через часик назад в деревню еду. Подброшу».
Пока он хлопотал по своим делам, Агафья на последние деньги купила на станционном лотке конфет, печенья, пряников. Всё то, что просили. Всё — дорогое, не такое, как в городе у сына, но лучше, чем ничего. Скажет, что из южного города привезла – никто и не догадается.
Дорога домой в санях, под тулупом, под мерный скрип полозьев, была молчаливой. Федосей понимающе молчал. Агафья смотрела на знакомые поля, на тёмную полосу леса на горизонте, на первые огоньки в окнах своей деревни. И на душе понемногу оттаивало. Боль оставалась, но её уже окружало привычное, родное — как рана, перевязанная чистой тряпицей.
О том, что Агафья вернулась, узнали мгновенно. Соседка увидела, как Федосей помогал ей выгружать сумку у крыльца. Через полчаса в холодной, не протопленной ещё избе собралась почти вся деревня.
«Зябко у тебя, Агафья!»
«Конечно, зябко, печь неделю не топлена».
Сама собой затопилась печь, зашумел, закипая, самовар. В кухне, несмотря на холод, было тесно и шумно. Люди, как птицы, слетелись на огонёк, на новость. Агафья, отогреваясь у печи, рассказывала. Рассказывала про высокие дома, про лифт, про горячую воду из крана, про красивые улицы с невиданными деревьями.
«Город — как в сказке!» — говорила она, и глаза её блестели не от восторга, а от навернувшихся слёз.
«Как в сказке!» — вторили ей односельчане, развесив уши.
«А внучата мои, Стёпушка и Гришутка — как ангелочки с картинки».
«Как ангелочки!»
«А к тебе они как? Ласковые?» — спрашивала бездетная Фёкла, глядя на Агафью с завистью и надеждой.
Агафья на мгновение замерла. Потом улыбнулась широкой, неестественной улыбкой. «От меня ни на шаг! Играли, смеялись. Такие задорные, такие ласковые… Гришутка так и висел на мне: бабушка да бабушка. А Стёпа… умный очень, серьёзный, книжки читает, видать, учёным будет».
«Повезло тебе, — вздохнула Фёкла. — Вот бы мне так...»
«А гостинцы-то, что мы у тебя просили, привезла?» — напомнил кто-то.
Агафья кивнула и начала раздавать купленное на станции. «Вот, конфеты из города... Пряники... Вино южное, на пробу. Мы с Петенькой вместе выбирали».
Гости пробовали, хвалили, восхищались. «Вот это вкус! Не то что наше! Везёт же городским — у них всё в изобилии».
Фёкла снова спросила, глядя на Агафью пристально: «Что ж так рано-то вернулась? Гостила бы до самой весны, пока не потеплеет у нас».
Агафья растерянно заулыбалась, ища глазами поддержки. Вмешался Федосей, хмуро покосившись на Фёклу:
«В гостях хорошо, а дома лучше. Все по расписанию там у них: вставать, есть, спать. Да и негоже людям надоедать. Посмотрела на родных — и довольно. Чего зря век коротать на чужой стороне?»
Женщины задвигались, загалдели, не соглашаясь.
«Да что ты, Федосей! До тепла можно было и пожить!»
«У сына-то родного!»
«С внучатами понянчиться – когда ж ещё доведётся?!»
«Или невестка, Агафья, неласкова была?» — впилась Фёкла, словно почуяв слабину.
Агафья резко встряхнула головой.
«Какое уж там! Лидочка — чистое золото. Уважительная, заботливая. Воду горячую мне сама в ванную наливала, спинку... спинку натёрла в ванной. Красота у них, чистота — залюбуешься». Голос её звучал слишком громко, слишком убедительно.
Постепенно гости разошлись, унося с собой конфеты, пряники и бутылку дешёвого вина. В доме воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печи. Агафья осталась одна. Она обошла пустые комнаты, прикоснулась к столу, за которым они с Никитой когда-то сидели вместе, к кровати, на которой он умер.
Острая, свежая боль от недавних событий стала медленно обволакивать старой, привычной, как заноза, болью одиночества. Благо, здесь, в родном доме, Агафья могла плакать, не стыдясь своих слёз, и никто бы не смотрел на неё с холодным раздражением.
Через две недели пришло письмо от Петра. Сын писал, что был в ужасе, обнаружив её исчезновение, что очень волновался, что они с Лидой даже в милицию хотели обращаться. Спрашивал, что случилось, почему она уехала, не попрощавшись. Писал, что Гриша всё время вспоминает бабушку, спрашивает, когда она снова приедет. Степан передаёт привет. В конверте лежала фотография — мальчики, снятые в парке, оба улыбаются.
Агафья долго сидела с этим письмом в руках. Потом взяла общую тетрадь, вырвала чистый лист и начала писать ответ. Корявым, неровным почерком она выводила слова, благодаря за гостеприимство, писала, что очень рада была всех повидать, что доехала хорошо, что гостинцами всех односельчан порадовала. Что Лидочку целует – она такая хозяйка замечательная. Что пусть Петя не беспокоится, у неё всё хорошо. О том, что она слышала, не написала ни слова. Обиду, как и любовь, она привыкла носить в себе молча.
А Гриша... Гриша действительно не забывал. Когда мальчик пошёл в школу и научился более-менее сносно выводить буквы, он стал писать короткие письма. «Бабушка, приезжай. Бабушка, я подрос. Бабушка, папа купил мне велосипед». Пётр аккуратно вкладывал эти детские послания в конверты, присылал деньги, которых Агафья почти не тратила, откладывая «на чёрный день».
Она читала каждое письмо десятки раз, водила пальцами по неровным строчкам, плакала тихими, горькими слезами. Потом садилась писать ответ — о погоде, о том, какие дары с огорода собрала, как Федосей помог крышу подлатать. Посылала маленькие пакетики с семенами «для дачи» (она и не знала, что у них в городе нет дачи). И каждый раз, опуская конверт в почтовый ящик, чувствовала, будто бросает письмо в пустоту, в бездну, разделяющую их миры.
Гриша каждое лето просил отвезти его к бабушке. «Папа, я хочу в деревню! К бабушке!» Пётр отнекивался — то работа, то отпуск короткий, то дела.
«Вырасту большим — сам поеду!» — заявлял Гриша, топая ногой.
«В деревню? — усмехался Степан-подросток, с вечным недовольством на лице. — Там же грязь, туалет на улице, и воняет навозом. Ты с ума сошёл, братец».
«Там папа наш вырос! И бабушка наша живёт! Там хорошо!» — горячился Гриша.
«И что? — Степан фыркал. — Нет, лично я – туда ни ногой!»
Годы текли медленно для Агафьи и стремительно для тех, кто жил в городе. Пётр действительно стал «большим начальником», как обещала Агафья Федосею. Лида тоже пошла вверх по карьерной лестнице. Степан поступил в престижный университет в столице. Гриша рос мечтательным, упрямым мальчишкой, который всё хранил в шкатулке засушенный цветок, присланный когда-то бабушкой.
Агафья старела. Силы убывали с каждым годом. Сначала перестала держать огород — тяжело. Потом стала с трудом ходить за водой к колодцу — помогал Федосей. Потом и вовсе редко выходила из избы, только чтобы посидеть на завалинке в погожий день. Деревня вокруг нее тоже угасала — молодёжь разъехалась, остались старики. Из двенадцати жилых домов осталось восемь, потом пять.
Пришло последнее письмо от Гриши, уже почти взрослого, семнадцатилетнего юноши. Он писал, что заканчивает школу, что у него всё хорошо, что он обязательно приедет, как только выдастся возможность. «Дождись меня, бабушка. Я очень хочу тебя увидеть. Папа всё обещает, но у него вечно дела. А я сам приеду. Обязательно».
Агафья положила это письмо в шкатулку, где уже лежала стопка таких же, с годами пожелтевших. «Дождусь, родной, — прошептала она. — Как же я не дождусь-то? Только ты один ко мне с душой отнёсся».
Она дождалась.
Это было в июле, через два года. Гриша, уже студент, вырвался-таки на каникулах. Добирался с пересадками, на попутках, на автобусе, потом на попутной грузовой машине до райцентра, а оттуда уже Федосей, теперь совсем седой и сгорбленный, привёз его на стареньком «Запорожце», выменянном на лошадь, до деревни.
Агафья к тому времени уже почти не вставала. Соседки по очереди заходили, топили печь, варили ей простую еду. Она лежала на своей кровати, смотрела в окно на облака и слушала тишину.
Когда дверь скрипнула, и в комнату, пахнущую лекарствами, вошёл высокий, кудрявый парень, старушка в первый момент не узнала его. Но глаза... Глаза были те самые — озорные, светлые, как у Петра в юности, как у Никиты, когда он шутил.
«Бабушка?» — тихо сказал Гриша.
Агафья замерла. Потом медленно, с невероятным усилием, откинула одеяло и села на кровати. Руки её дрожали.
«Гришенька? Родной мой...»
Он бросился к ней, опустился на колени возле кровати, обнял её осторожно, боясь сломать эту хрупкую, высохшую фигурку. Она обняла его, запустила пальцы в его густые кудри, заплакала беззвучно, без слёз, сотрясаясь всем своим измождённым телом.
«Дождалась... — шептала она. — Вот и дождалась свою кровиночку...»
Гриша пробыл три дня. Выводил бабушку на улицу, сидел с ней на завалинке, разговаривал, хоть она говорила мало, больше слушала. Он рассказывал про город, про учёбу, про отца, который вечно занят, про мать, которая теперь увлечена йогой и здоровым питанием, про Степана, который работает где-то за границей. Рассказывал про мир, который был для неё другой планетой.
Гриша наколол дров, натаскал воды, сходил в магазин, съездил в соседний посёлок – привёз лекарств. Ночью спал на кровати в комнате, которую когда-то занимал его отец.
Агафья с трудом, держась за стену и с долгими остановками, добиралась до комнаты и смотрела на спящее лицо внука, освещённое лунным светом, и сердце её наполнялось тихим, умиротворяющим счастьем. Он приехал. Он нашёл её. Он помнит.
На третий день ему надо было уезжать — билет обратный был куплен. Утром он собрал рюкзак, ещё раз обнял её, пообещал писать и обязательно приехать следующим летом.
«Ты живи, бабушка. Обязательно живи, хорошо?»
Она кивнула, держа его руку в своих. «Хорошо, родной. Езжай с Богом. Не забудь... яблочки в сумку положила. С нашей антоновки... Помой только».
Он засмеялся, и в его смехе не было и тени насмешки, только нежность.
«Обязательно помою. И съем. Спасибо бабушка».
Она стояла на крыльце, опираясь на два костыля, и смотрела, как он уходит по пыльной деревенской улице к месту, где его будет ждать машина Федосея. Он несколько раз оборачивался, махал рукой. Она махала ему в ответ, пока он не скрылся за поворотом.
Потом медленно вернулась в избу, легла на кровать, закрыла глаза. Усталость накрыла её с головой, сладкая и непреодолимая. Федосей, зашедший вечером проведать, нашёл её уже ушедшей в мир иной. Лицо её было спокойным, улыбающимся. В руке она сжимала уголок одеяла, а на тумбочке рядом лежала открытая шкатулка с письмами и последняя, недописанная открытка для Гриши: «Спасибо, что приехал, родной. Я так...»
Похоронили Агафью рядом с Никитой, под той же берёзой. Провожали в последний путь Агафью только Федосей и ещё две старушки из деревни. Из города никто не приехал. Петя был в командировке. Он прислал денег на похороны. Лида сочла поездку слишком долгой и утомительной. Степан был в отъезде по работе. Только Гриша, получив от Федосея письмо, сорвался с места. Но он опоздал: когда Гриша приехал в деревню, Агафью уже похоронили.
Гриша стоял у свежего холмика земли и не мог понять, почему нет той всепоглощающей боли, которую он ожидал. Была тихая, глубокая печаль и странное чувство... завершённости. Круг замкнулся. Она дождалась его. Они встретились. И ушла она на своей земле, в своём доме, не в чужой квартире, а здесь, где каждую щель в полу знала, где каждый скрип половицы был знакомым.
Гриша зашёл в опустевшую избу. Запах угля, трав, лекарств. На столе так и стояла шкатулка. Он открыл её. Письма, его детские каракули, засушенные цветы, фотографии. Под подушкой парень нашёл два прекрасных, румяных яблока, уже немного сморщенных, но всё ещё пахнущих летом и садом. Она припасла их для него.
Гриша взял одно яблоко, вышел на крыльцо, сел на ступеньку. Помыть его было негде и незачем. Он просто протёр яблоко о свой свитер и откусил. Кисло-сладкая, плотная мякоть, знакомый с детства вкус, который он помнил смутно, но узнал сразу.
Гриша сидел так долго, глядя на пустынную улицу, на дальние леса, на высокое северное небо. Потом вернулся в дом, взял второе яблоко, положил в карман. Забрал шкатулку с письмами.
Перед отъездом он зашёл к Федосею, оставил ему денег, попросил присматривать за могилой. Потом, уже садясь в попутную машину до райцентра, обернулся. Деревня лежала в вечерней дымке, тихая, умирающая. Но для него теперь она была живой. Здесь жила его бабушка. Здесь были его корни. Пусть отец стыдится этого, пусть мать с отвращением морщится, пусть брат считает это чем-то постыдным. Он знал теперь другую правду. Правду бескорыстной, немой любви, упакованной в банки с соленьями, сохранённой в засушенных цветах, переданной в кисло-сладком яблоке.
И он поклялся себе, что когда-нибудь вернётся сюда. Что эта ниточка, едва не порвавшаяся, должна быть сохранена. Ради неё. Ради той старой женщины в тулупе, которая одиннадцать лет ждала встречи с сыном и ушла тихо, дождавшись внука.
Машина тронулась, поднимая облако пыли. Гриша не смотрел назад. Он смотрел вперёд, на дорогу, держа в руке шкатулку, а в кармане — яблоко – как круглый комок воспоминания, которое теперь навсегда стало частью его самого.