первая часть
Однажды, недели через две после п
охищения, Ирина повезла её в местный магазин. Перед этим долго инструктировала:
— Если попытаешься сбежать или привлечь внимание, накажу так, что запомнишь навсегда. И помни: твоя семья тебя бросила. Никто тебя не ищет.
У Юли дрожали колени, когда они вошли в маленький деревенский магазинчик. Пожилая продавщица приветливо кивнула Ирине.
— Давно тебя не видели, Ирина Николаевна. А это кто с тобой?
— Моя племянница, — легко солгала Ирина. — Погостить приехала. Она немая, так что не пытайтесь разговорить.
Юлия огляделась в отчаянии. Тётенька казалась доброй. Может, если бы удалось как-то объяснить... Но продавщица только сочувственно покачала головой.
— Бедная девочка. Что с ней случилось?
— Родилась такой, — отрезала Ирина, крепче сжимая руку Юлии. — Давайте хлеб, молоко и чего-нибудь сладкого для ребёнка.
В этой мимолётной сцене Юля поняла страшную правду: взрослые верят другим взрослым. Её детский голос, даже если бы она могла говорить, потонул бы в авторитете Ирининых слов.
Через несколько дней случилось нечто, давшее короткую вспышку надежды. Ирина ненадолго оставила её одну в доме, уехав за кормом для кур. Юля, обыскивая дом в поисках возможности побега, наткнулась на старый кнопочный телефон в ящике кухонного стола. С бьющимся сердцем она включила его.
Экран засветился. Юля знала, что нужно набрать, чтобы позвонить в полицию: 112. Мама учила. Но палец замер над кнопками. А что она скажет, когда ответит? У неё нет голоса. И адреса она не знает. Слёзы отчаяния покатились по щекам. Юля попыталась вспомнить номер папы, но цифры путались в голове, растворяясь в тумане страха.
Снаружи послышался шум мотора. Ирина вернулась. Трясущимися руками Юля положила телефон обратно, задвинула ящик и бросилась к окну, делая вид, что всё время там стояла.
Ночью, лёжа на жёсткой кровати под тонким одеялом, Юля представляла своего папу. Видела, как он, нахмурив брови, изучает бумаги, заявления, протоколы; как Матвей расклеивает листки с её фотографией; как они ходят по улицам, окликая её по имени.
Они не ищут тебя, — шептал голос Ирины в темноте. Они забыли. Они живут дальше.
Но глубоко внутри, там, где цвели воспоминания о маминой улыбке, о папиных сильных руках и матвеевских шутках, крошечный лучик надежды отказывался гаснуть. Юля сжимала кулачки и беззвучно шептала в темноту:
– Я здесь, папа! Я жду. Я знаю, ты не сдашься.
Иногда ей снилась мама — светлая, почти прозрачная. Она склонялась над кроватью и шептала:
– Держись, моя смелая девочка, они тебя найдут.
Пробуждение после таких снов было особенно горьким. Реальность врывалась в сознание вместе с запахом сырости и звуком Ирининых шагов по скрипучим половицам.
Время для Юли перестало течь линейно. Дни сливались, растворяясь в монотонности плена. Она считала их чёрточками на стене за кроватью, пряча метки под отклеившимися обоями. Двадцать восемь чёрточек. Двадцать восемь дней без свободы, без семьи, без голоса, чтобы позвать на помощь.
Но даже в самые тёмные моменты, когда отчаяние накрывало с головой Внутренний голос, тот, что звучал маминым тембром, шептал без устали: «Папа и братик ищут тебя». Они никогда не перестанут искать. И Юля верила, потому что иногда вера — это всё, что остаётся у пойманной в клетку птицы. Осень окрасила деревья в багрянец, затем обнажила ветви, а теперь уже декабрьский снег укрывал мир белым саваном.
За окном автобуса проплывали города и сёла. Юля прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как меняется пейзаж. Восемь месяцев прошло с того дня, когда её руки разомкнулись с руками брата. Восемь месяцев плена, превративши в клетку для души. Ирина сидела рядом.
Время от времени поглаживая Юлю по голове, ласка превратившаяся в предупреждение. Глаза девочки давно высохли. Слёзы — роскошь, которую она больше не могла себе позволить.
– Мы начинаем новую жизнь, Юленька, — шептала Ирина, а её голос обволакивал, как густой сироп. – Теперь мы будем настоящей семьёй.
Автобус остановился на окраине большого города.
Пригород — не город, не деревня, серая зона, где легко затеряться. Ирина сняла квартиру на первом этаже пятиэтажки с облупившейся штукатуркой. Соседи — люди, слишком занятые собственными проблемами, чтобы замечать чужие. Идеальное место для женщины с украденным ребёнком. Дома Ирина поставила перед Юлей тарелку с макаронами и села напротив, внимательно наблюдая, как девочка ест.
– Здесь всё будет по-другому, — сказала она, аккуратно складывая салфетку треугольником.
– На следующий учебный год я найду для тебя специальную школу для таких особенных детей, как ты. Я всё уладила. Сказала всем, что ты моя дочь, что мы вернулись после долгого отсутствия. Что ты немая с рождения.
Юля подняла глаза, в них плескалось отрицание.
– Не смотри так! — в голосе Ирины зазвенел металл.
– Думаешь, ты лучше будет в детдоме? Или на улице? Думаешь, там тебя будут любить больше?
Вилка дрожала в руке Юлии.
– Я могу быть доброй, Юлия.
Ирина вдруг смягчилась, и на мгновение её лицо осветилось почти материнской нежностью.
– Если будешь слушаться, у нас всё будет хорошо. Красивые платья, мороженое, может быть, даже котёнок. Я ведь не злая, просто жизнь так сложилась.
Эти переходы от угроз к ласке, от жёсткости к мягкости, путали Юлю сильнее, чем открытая жестокость. С чистой злобой легче бороться, чем с любовью, смешанной с контролем. За прошедшие месяцы Юля узнала каждую Иринину маску.
Их было много, и все они скрывали что-то тёмное, глубоко запрятанное. Вечером, когда Юля уже спала, Ирина сидела на кухне. Куря одну сигарету за другой. Пепел падал на скатерть, но она не замечала. Перед ней лежала старая фотография в потрескавшейся рамке. Маленькая девочка с русыми кудрями улыбалась, обнимая плюшевого медведя.
– Ты бы уже в школу ходила, Кирочка, — прошептала она, проводя пальцем по стеклу.
– Была бы такой умницей.
Прошло восемь лет, но боль не притупилась. Три года и два месяца — столько было её дочери, когда пневмония забрала её. Врачи говорили: редкое осложнение, никто не виноват. Но Сергей, муж винил её.
– Ты должна была заметить раньше. Ты была с ней целый день.
Через полгода он ушёл к другой женщине, уже с ребёнком, здоровым, живым, стирая из жизни и Киру, и Ирину, как неудачную главу. Никто никогда не спрашивал, каково это — просыпаться посреди ночи от фантомного плача ребёнка, которого больше нет. Как продолжать дышать, когда сердце разбито на такие мелкие осколки, что их уже не собрать? Как жить в мире, где каждый детский смех на улице, новый удар ножом? Ирина сделала последнюю затяжку и раздавила окурок в пепельнице. Она не хотела этого, не планировала. Но когда увидела Юлю такую потерянную в торговом центре, с немым отчаянием в глазах что-то щёлкнуло. Словно сама судьба говорила:
– Вот твой второй шанс. Всё будет хорошо, — прошептала она в темноту.
– На этот раз я всё сделаю правильно.
Но тот голос внутри, который ещё сохранил остатки совести, тихо спрашивал:
– А как же её настоящая семья? Они ведь страдают, как ты страдала.
Ирина затрясла головой, отгоняя эту мысль.
– Нет. У неё забрали ребёнка, и теперь Вселенная вернула долг. Это справедливо. Всё справедливо.
К середине декабря Юля начала ходить в соседний парк под присмотром Ирины. Новая жизнь обрастала новой рутиной. Пригородные магазины, прогулки, визиты к старенькому врачу, который не задавал лишних вопросов.
– Это моя дочка Юлия, - представляла её Ирина.
– Она у меня особенная, не говорит с рождения. Мы недавно вернулись из глубинки, жили у бабушки, пока я работу искала.
И люди верили. Никому не приходило в голову, что эта аккуратная женщина средних лет с усталыми глазами может быть похитительницей. Видели только заботливую мать с больным ребёнком. А Юля всё ждала момента.
Однажды, когда мокрый снег превратил улицы в кашу, в дверь позвонили. Ирина, нервно оглядываясь, впустила гостью:
— Валя. Наконец-то.
В этом возгласе было что-то искреннее, первое, по-настоящему искреннее проявление эмоций, которые Юля увидела у Ирины.
Валентина Петровна, грузная женщина с коротко стрижеными волосами, крашеными в ярко-рыжий цвет, шумно вошла.
Заполняя пространство запахом дешёвых духов и влажной шерсти пальто.
– Ну, показывай свою находку, — бросила она вместо приветствия.
Ирина подтолкнула Юлю вперёд, как выставляет напоказ выигрышную лотерейную карточку.
– Познакомься, Валя, это Юлия.
Юля стояла, опустив глаза. За полгода этот жест стал привычкой.
Не смотреть в глаза, не показывать своих чувств, прятать душу за маской покорности. Валентина обошла девочку по кругу, разглядывая, как товар на рынке.
– Худовата. И правда немая.
Она щёлкнула пальцами у уха Юли. Или прикидывается.
– Не говорит, с тех пор, как я её взяла, - пожала плечами Ирина.
– Даже не пытается.
Валентина хмыкнула:
– Ладно, пусть идёт к себе. Нам поговорить надо.
Юля, получив молчаливый кивок от Ирины, отправилась в свою маленькую комнату с обшарпанными обоями в цветочек, но не закрыла дверь полностью, оставив узкую щель. В бетонных стенах хрущёвки голоса разносились хорошо.
– Ты в своём уме? Ирка.
Приглушённый голос Валентины долетал до девочки.
– Сколько месяцев прошло, а её всё ищут. По телевизору показывали недавно, отец этот врач, всё не сдаётся.
Сердце Юли забилось чаще.
– Папа, он ищет. Он не забыл.
– Никто нас здесь не найдёт, — отрезала Ирина.
– Документы я сделала. В школу её устрою после каникул, как свою. Всё продумано.
– А если заговорит?
В голосе Валентины слышалось ехидство.
– Что тогда?
– Не заговорит, — уверенно ответила Ирина. Наступила пауза, слышно было только, как Валентина разливает чай.
– Ира, — вдруг мягче сказала она.
– Ты зачем усложняешь? Сколько тебе? Тридцать семь. Молодая ещё. Андрюха-то всё спрашивает о тебе.
– Причём тут Андрюха?
В голосе Ирины послышалось раздражение.
– При том…
Валентина повысила голос.
– Нормальный мужик, одинокий, свой дом имеет. Сошлись бы, родила бы своего ребёнка. Зачем тебе эта немая девка? Обуза же.
Юля замерла, вжимаясь в стену.
От страха перехватило дыхание.
– Она не обуза, — глухо ответила Ирина.
– Она. Моя. Понимаешь?
– Она не Кира, Ира, - в голосе Валентины прозвучала неожиданная жалость.
– Дочку твою не вернёшь. И эта девчонка её не заменит.
– Заткнись! — вскрикнула Ирина. – Просто заткнись.
Что-то разбилось, кружка или блюдце?
– Я не отдам её.
Уже тише, но с угрожающим спокойствием продолжила Ирина.
– Она моя дочь теперь. И точка. А если она сбежит?
Настаивала Валентина.
– Если найдёт способ связаться с родными. Тебе тюрьма светит, Ирка. Лет десять, не меньше.
Последовало долгое молчание.
Юля едва дышала, боясь пропустить хоть слово.
– Тогда…
Медленно произнесла Ирина, и в её голосе появились ледяные нотки.
– Мне придётся найти способ от неё избавиться. Но до этого не дойдёт. Я её контролирую.
Юлия отпрянула от двери, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. В голове пульсировала одна мысль:
– Я должна бежать. Должна найти способ. Иначе она…
– Твоё дело, — вздохнула Валентина. – Но, думаю, проще было бы избавиться сейчас, пока тебя не нашли.
Юля зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Даже без голоса она могла выдать себя.
– Помочь тебе?
Валентина произнесла это так обыденно, будто предлагала помощь с уборкой.
– Справлюсь, — отрезала Ирина.
– Она мой ребёнок теперь. И решение принимаю я.
Юля осела на пол, колени больше не держали. Всё её существо охватил такой отчаянный страх, какого она не испытывала даже в первые дни плена. Нужно было действовать. Немедленно. Пока ещё есть время. За окном падал снег, скрывая все следы, все дороги, все пути к спасению.
Луна висела в черноте ночного неба, как серебряный медальон, холодная …И недостижимая. Юлия смотрела на неё из окна своей комнаты, считая минуты по старым ходикам на стене. Тик-так-тик-так. Каждое движение маятника отсчитывало время, приближающее её к свободе или к гибели.
Разговор Ирины с Валентиной не выходил из головы. Слова впечатались в память как ожог. Ирина уснула сегодня быстро, три бокала вина сделали своё дело. Юля слышала, как её дыхание становилось всё глубже и тяжелее, пока не превратилось в мерное посапывание. В 2 часа ночи Юля выскользнула из-под одеяла. Босиком, чтобы не скрипели половицы, она прокралась через гостиную.
Глиняная статуэтка кошки, казалось, следила за ней стеклянными глазами. Телевизор отражал лунный свет, как зеркало. Входная дверь была заперта. Юля знала это, но всё равно осторожно потянула за ручку. Дверь не подалась. Ключ был у Ирины, всегда у неё. Оставалось окно на кухне. Единственная, где не было решёток и которая выходила на узкий двор, колодец пятиэтажки.
продолжение