первая часть
Дом стоял на отшибе небольшой деревни. Пять или шесть огоньков виднелись вдалеке. Вокруг — запущенный сад и старый покосившийся забор.
— Давай, заходи. Тебе тут понравится.
Ирина подтолкнула девочку к крыльцу. Внутри пахло сыростью и какими-то травами. Старая мебель, потёртые коврики, тёмные углы. На стенах — выцветшие фотографии.
Юля вглядывалась в них, пытаясь понять, кто эта женщина. На одном снимке молодая Ирина держала на руках младенца. Её лицо светилось счастьем, которого теперь не было и следа.
— Голодная? — спросила Ирина, включая свет на кухне.
Юлия кивнула, хотя желудок сжался в тугой узел. Пока Ирина разогревала суп, Юля заметила на столе карандаш и какие-то счета. Она быстро перевернула один лист и начала рисовать: торговый центр, фигурку в куртке, мальчика в толстовке, мужчину в халате. Затем неуклюже вывела печатные буквы: «Папа, Матвей, дом».
Ирина поставила перед ней тарелку и взглянула на рисунок. Её лицо исказилось, словно маска треснула, обнажая то, что скрывалось под ней.
— Зачем это? Забудь их. Они бросили тебя!
Юлия отчаянно замотала головой, пытаясь жестами объяснить: показывая, как Матвей отпустил её руку, как она ждала, как искала. Ирина смотрела на неё с нарастающей яростью.
— Послушай меня внимательно.
Каждое слово падало тяжело, как камень.
— Они тебя не любят, они тебя бросили. Если бы любили, не оставили бы одну. Понимаешь?
Слёзы потекли по щекам Юли.
— Никто никого не любит по-настоящему, — продолжала Ирина почти шёпотом. — Все только обещают, а потом уходят. Все, кроме меня. Я позабочусь о тебе лучше.
Она сделала паузу, глядя на дрожащую девочку, затем добавила с пугающей нежностью:
— Мы будем как настоящая семья. Я и моя маленькая немая дочка. Никто не найдёт нас здесь, никто не разлучит.
Ирина порвала рисунок на мелкие клочки, которые опустились на пол, как осенние листья. В этом жесте Юля увидела свою судьбу — разорванную на части, как её связь с прошлым, как руки с братом, разомкнутые в торговом центре.
Ночь опускалась на деревню, окутывая одинокий дом тьмой и тишиной. Только сверчки пели свою бесконечную песню — песню о детях, потерявшихся в огромном равнодушном мире.
Андрей Соколов завязал последний хирургический узел. Семичасовая операция завершилась: опухоль удалена, пациент стабилен. Ещё один человек, вырванный из объятий смерти.
— Отличная работа, — произнесла анестезиолог Вера Павловна, следя за показателями мониторов. — Можно выводить из наркоза.
Андрей кивнул, испытывая привычное после тяжёлой операции опустошение.
— Закрывайте. Я проверю его состояние в реанимации через час, — сказал он ординатору и направился в предоперационную.
Сняв маску и перчатки, он наконец позволил себе взглянуть на время — половина шестого. Дети уже должны были закончить покупки. Он быстро вымыл руки, снял хирургический костюм и взял телефон из шкафчика. Пять пропущенных от Матвея. Что-то сжалось внутри.
Он немедленно перезвонил. Трубку сняли мгновенно, и в ответ раздалось только прерывистое дыхание и всхлипы.
— Матвей!
В голосе Андрея появилась тревога.
— Папа... Юля. Я не могу её найти. Я только на минуту... Папа, я всё обыскал!
Руки хирурга, только что с ювелирной точностью вырезавшей опухоль размером с гречишное зерно из мозга пациента, предательски задрожали. Мир сузился до точки.
— Охрана? Полиция?
— Отрывисто спросил он, чувствуя, как адреналин наполняет вены. Семь часов операционного напряжения мгновенно сменились новым, куда более страшным.
— Я сообщил... Но...
Андрей не дослушал.
— Жди у главного входа. Не сходи с места!
Он выбежал в коридор, на ходу натягивая куртку. Вера Павловна, только что вышедшая из операционной, перехватила его у лифта.
— Андрей Викторович, что случилось?
— Моя дочь пропала.
В глазах коллеги — понимание и страх. Все в больнице знали историю Андрея Соколова, потерявшего жену полгода назад. И сейчас Вера молча молилась, чтобы он не потерял ещё и дочь. Ночь разливалась тьмой по белым больничным коридорам.
Елена, слабая от химиотерапии, держала мужа за руку. Её пальцы, прозрачные, как крылья стрекозы, оставляли странное ощущение тепла, несмотря на холод надвигающегося конца.
— Андрюша, — её голос звучал как тонкий хрустальный звон. — Обещай мне.
— Всё что угодно, — ответил он, понимая с ужасающей ясностью, что всё здесь бессильно: наука, которой он посвятил жизнь, отступает перед неумолимостью смерти.
— Береги их. Они останутся с одним тобой.
В её глазах, затуманённых морфином, плескался страх — не за себя, за детей.
— Юля... Она такая хрупкая. Как стеклянная птичка. А Матвей? Он ещё мальчик, хоть и прикидывается взрослым.
Андрей сжал её руку, боясь, что если отпустит, она уплывёт прямо сейчас.
— Клянусь, Лена, я буду рядом. Всегда.
– И помни...
Елена слабо улыбнулась.
— Они нуждаются не только в еде и крыше. Им нужен ты. Весь целиком. Без остатка.
Андрей кивнул, глотая комок в горле.
Последние шесть месяцев он вспоминал это обещание каждый день. И каждый день чувствовал, что не справляется с его исполнением.
Шаги Андрея гремели по мраморному полу торгового центра. Пот заливал глаза, дыхание сбивалось.
— Юля, где же ты?
У главного входа, маленький и потерянный, стоял Матвей. Увидев отца, он бросился к нему.
— Папа! Я искал везде. Я только...
Слова потонули в рыданиях. Андрей крепко обнял сына, чувствуя, как дрожат его плечи.
— Полиция уже здесь? — спросил он, оглядываясь в пространство за спиной Матвея.
— Да, они опрашивают свидетелей и смотрят записи с камер.
Андрей направился к полицейским, не выпуская руку сына, словно боясь потерять ещё и его.
Сержант с усталым лицом просматривал записи на мониторе службы безопасности.
— Доктор Соколов. Мы пытаемся отследить перемещение вашей дочери.
На экране — маленькая фигурка в жёлтой куртке. Вот она стоит у колонны. Вот начинает двигаться, теряясь среди других покупателей. Вот она почти исчезает из виду, сползая по стене.
— Стоп! — Андрей указал на экран.
– Кто. Кто это рядом с ней?
Камера зафиксировала женщину, склонившуюся над Юлей.
– Увеличьте, — потребовал он. Изображение стало крупнее, но лицо женщины оставалось неразличимым, только каштановые волосы, собранные в пучок и тёмная одежда. Смотрите, сержант указал на следующий кадр. Они уходят вместе. Андрей почувствовал, как холод расползается под кожей.
– Это похищение?
Его голос звучал чужим, механическим.
– Пока рано делать выводы, — осторожно ответил полицейский.
– Возможно, это была сотрудница центра или…
– Я знаю всех сотрудников центра, - перебил охранник.
– Эта женщина не из наших.
Руки Матвея судорожно вцепились в отцовскую куртку.
– Папа, это моя вина. Я должен был держать её за руку. Я поклялся тебе.
Андрей опустился перед сыном на колени, глядя прямо в его глаза, глаза Елены.
– Послушай меня, — твёрдо сказал он.
– Сейчас не время для самобичевания. Нам нужна каждая крупица информации. Вспомни всё, что видел.
Матвей кивнул, глубоко вдохнул.
– Когда объявили о распродаже, я сказал ей ждать у колонны. Она стояла там.
– Что ещё? Любая деталь может помочь.
Матвей зажмурился, пытаясь воссоздать сцену.
– У неё сегодня были розовые заколки. Те, что мама.
Его голос сломался. Андрей сжал плечи сына.
– Хорошо, это хорошо. Что ещё?
Но больше ничего существенного Матвей вспомнить не смог.
Его слова тонули в шуме и суете торгового центра, где продолжалась обычная жизнь, равнодушная к трагедии одной семьи. Сержант подозвал ещё несколько полицейских, начал отдавать распоряжения.
– Проверьте все выходы, опросите персонал и посетителей. Просмотрите записи с камер на парковке и объявите план Перехват: ребёнок в опасности.
Андрей стоял, оцепенев, словно всё происходящее было дурным сном.
Он спасал чужие жизни каждый день, но сейчас чувствовал себя абсолютно бессильным спасти самое дорогое — свою собственную дочь.
В доме Ирины часы шли по-другому. Для Юли мир разделился на «после», как когда-то после смерти мамы, только теперь граница пролегла по серому асфальту парковки у торгового центра. Первые дни в плену прошли в постоянном страхе и слезах.
Ирина запирала её на ночь в маленькой комнате с мышами, шуршащими в стенах, и странными тенями на потолке. Днём она заставляла Юлю помогать по хозяйству, мыть посуду, подметать пол, выдёргивать сорняки в огороде.
– Ты должна быть благодарна, — повторяла Ирина.
– Я даю тебе крышу над головой, еду заботу. Что ещё нужно ребёнку? Юлия не могла ответить.
Её молчаливый протест раздражал Ирину.
– Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.
Но Юля упрямо отводила взгляд, сжимая кулачки так, что ногти впивались в ладони. В эти моменты она думала о маме, о том, как та шепталa в трудные минуты, моя смелая девочка. Наказания не заставляли себя ждать. Сначала угол на час, потом запертая дверь.
Затем — без ужина.
– Будешь себя хорошо вести, будешь есть, - объясняла Ирина, отправляя голодную Юлю спать.
– Я делаю это для твоего же блага.
В особенно тяжёлые дни Юля прижималась щекой к старым обоям и шептала без голоса: Папа, Матвей, найдите меня. Но дом стоял на отшибе, и крики без звука растворялись в гулкой тишине сельского вечера.
продолжение